Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

его исконные права!

Нет, ветер, дождь или трава

свободны по своей природе —

а стих,

он тоже в этом роде,

его природа такова.

И как ни требовал бы стих

к себе вниманья и заботы —

все дело в степени свободы,

которой в нем поэт достиг.

Вот Пушкина свободный стих.

Он угрожающе свободен.

Он оттого и неугоден

царям и раздражает их.

Но вы смотрите, как он жжет

сердца глаголами своими!

А как свободно правит ими!

И не лукавит! И не лжет!

О, только б не попутал бес,

и стих по форме и по мысли

свободным был бы

в этом смысле,

а там – хоть в рифму или без!

«Я люблю эти дни, когда замысел весь уже ясен…»

Я люблю эти дни, когда замысел весь уже ясен

и тема угадана,

а потом все быстрей и быстрей, подчиняясь ключу,

как в «Прощальной симфонии»[11], ближе

к финалу, —

ты помнишь, у Гайдна —

музыкант, доиграв свою партию, гасит свечу

и уходит, – в лесу все просторней теперь —

музыканты уходят —

партитура листвы обгорает строка за строкой —

гаснут свечи в оркестре одна за другой —

музыканты уходят —

скоро-скоро все свечи в оркестре погаснут

одна за другой —

тихо гаснут березы в осеннем лесу, догорают рябины,

и, по мере того как с осенних осин облетает листва,

все прозрачней становится лес,

обнажая такие глубины,

что становится явной вся тайная суть естества —

все просторней, все глуше в осеннем лесу —

музыканты уходят —

скоро скрипка последняя смолкнет в руке

скрипача —

и последняя флейта замрет в тишине —

музыканты уходят —

скоро-скоро последняя в нашем оркестре

погаснет свеча…

Я люблю эти дни, в их безоблачной,

в их бирюзовой оправе,

когда все так понятно в природе,

так ясно и тихо кругом,

когда можно легко и спокойно подумать о жизни,

о смерти,

о славе,

и о многом другом еще можно подумать,

о многом другом.

Полночное окно

В чужом окне чужая женщина не спит.

Чужая женщина в чужом окне гадает.

Какая карта ей сегодня выпадает?

Пошли ей, господи, четверку королей!

Король бубей, король трефей, король червей,

король пиковый, полуночная морока.

Все карты спутаны – ах, поздняя дорога,

пустые хлопоты, случайный интерес.

Чужая женщина, полночное окно.

Средина августа, пустынное предместье.

Предвестье осени, внезапное известье

о приближенье первых чисел сентября.

Чужая женщина, случайный интерес.

Все карты спутаны, последний лепет лета.

Средина августа, две дамы, два валета,

предвестье осени, девятка и король.

Предвестье осени, преддверье сентября.

Невнятный шелест, бормотанье, лепетанье.

Дождя и тополя полночное свиданье,

листвы и капель полусонный разговор.

Чужая женщина, полночное окно.

Средина августа, живу в казенном доме.

Преддверье осени, и ночь на переломе,

и масть бубновая скользит по тополям.

Чужая женщина, последний свет в окне.

И тополя меняют масть, и дом казенный

спит, как невинно осужденный и казненный

за чьи – неведомо, но тяжкие грехи.

Рубеж

Из старой тетради

Травка в окопе

жесткая и шершавая.

Летное небо,

невыносимо синее.

Пьем скупыми глотками

болотную воду ржавую,

и от этого жажда становится

невыносимее.

А ведь есть где-то реки

(то ли Волга, а то ли Висла),

вода родниковая

зябкая,

как ветер рассвета.

Но

раскаленное солнце

над нами повисло

и снижается медленно,

как осветительная ракета.

А она смеется над нами —

вода без меры и счета.

Стороной идут облака,

черные и горбатые.

Раненый просит воды,

поминая бога и черта,

но раскаленное солнце

медленно, медленно падает.

И когда мы вылазим на бруствер,

и бежим по песку прибрежному,

и немцы бросаются вплавь,

не надеясь на нашу милость,

чувствую я, что солнце

висит над нами по-прежнему,

но что-то такое

в мире

переменилось.

Это воде возвращается

ее изначальная ценность.

Волны зализывают кровь на песке

и следы.

И мир, на части разрозненный,

вновь обретает цельность

и вновь состоит из простых вещей —

из солнца, земли, воды.

«Сам платил за себя, сам платил, никого не виня…»

Сам платил за себя, сам платил, никого не виня.

Никогда не любил, чтобы кто-то платил за меня.

Как же так получилось, что я оказался в долгу —

все плачу и плачу – расплатиться никак не могу!

С покаянной душой в твои двери стократно стучусь.

Я еще расплачусь, говорю, я еще расплачусь.

Я за все заплачу, я за все расплатиться хочу —

будто легче тебе оттого, что и я заплачу!

Так живу день за днем в заколдованном этом кругу.

Все плачу и плачу – расплатиться никак не могу.

Все плачу и плачу – остаюсь в неоплатном долгу.

До последнего дня расплатиться уже не смогу.

«Говорили – ладно, потерпи…»

Говорили – ладно, потерпи,

время – оно быстро пролетит.

Пролетело.

Говорили – ничего, пройдет,

станет понемногу заживать.

Заживало.

Станет понемногу заживать,

буйною травою зарастать.

Зарастало.

Время