Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

во имя правды и добра на этом свете

(а мне и вправду ничего не надо больше!).

Моя страна, моя великая держава.

Моя страда, моя поденная работа.

Моя земля обетованная, мой остров.

Мой горький рай, моя сладчайшая Голгофа.

…И к голове моей прощально прикоснется

его суровая негладкая поверхность.

«Что я знаю про стороны света?..»

Что я знаю про стороны света?

Вот опять, с наступлением дня,

недоступные стороны света,

как леса, обступают меня.

Нет, не стороны те

и не страны,

где дожди не такие, как тут,

где деревья причудливо странны

и цветы по-другому цветут,

где природы безмерны щедроты

и где лето полгода в году, —

я сегодня иные широты

и долготы имею в виду.

Вот в распахнутой раме рассвета

открываются стороны света.

Сколько их?

Их никто не считал.

Открывается Детство и Старость,

открывается Злоба и Ярость,

море Нежности,

озеро Жалость

открывается в раме окна,

и глухие низины Порока,

и Любви голубая дорога,

и в тумане багровом Война, —

есть такая еще сторона

с небесами багрового цвета, —

и река под названием Лета,

где живет перевозчик Харон…

Ах, как много у света сторон!

Все они обступают меня,

проступают во мне,

как узоры на зимнем окне,

а потом они тают

и вновь открываются в раме рассвета,

незнакомые стороны света.

«В ожидании дел невиданных…»

В ожидании дел невиданных

из чужой страны,

в сапогах, под Берлином выданных,

я пришел с войны.

Огляделся. Над белым бережком

бегут облака.

Горожанки проносят бережно

куски молока.

И скользят, на глаза на самые

натянув платок.

И полозья скрежещут санные,

и звенит ледок.

Очень белое все и светлое —

ах, как снег слепит!

Начинаю житье оседлое,

позабытый быт.

Пыль очищена, грязь соскоблена,

и —

конец войне.

Ничего у меня не скоплено,

все мое – на мне.

Я себя в этом мире пробую,

я вхожу в права.

То с ведерком стою над прорубью,

то колю дрова.

Растолку картофель отваренный —

и обед готов.

Скудно карточки отоварены

хлебом тех годов.

Но шинелка на мне починена,

нигде ни пятна.

Ребятишки глядят почтительно

на мои ордена.

И пока я гремлю, орудуя

кочергой в печи,

все им чудится —

бьют орудия,

трубят трубачи.

Но снежинок ночных кружение,

заоконный свет —

словно полное отрешение

от прошедших лет.

Ходят ходики полусонные,

и стоят у стены

сапоги мои,

привезенные

из чужой страны.

Мое поколение

И убивали, и ранили

пули, что были в нас посланы.

Были мы в юности ранними,

стали от этого поздними.

Вот и живу теперь – поздний.

Лист раскрывается – поздний.

Свет разгорается – поздний.

Снег осыпается – поздний.

Снег меня будит ночами.

Войны мне снятся ночами.

Как я их скину со счета?

Две у меня за плечами.

Были ранения ранние.

Было призвание раннее.

Трудно давалось прозрение.

Поздно приходит признание.

Я все нежней и осознанней

это люблю поколение.

Жесткое это каление.

Светлое это горение.

Сколько по свету кружили!

Вплоть до победы – служили.

После победы – служили.

Лучших стихов не сложили.

Вот и живу теперь – поздний.

Лист раскрывается – поздний.

Свет разгорается – поздний.

Снег осыпается – поздний.

Лист мой по ветру не вьется —

крепкий, уже не сорвется.

Свет мой спокойно струится —

ветра уже не боится.

Снег мой растет, нарастает —

поздний, уже не растает.

Кое-что о моей внешности

Я был в юности – вылитый Лермонтов.

Видно, так на него походил,

что кричали мне – Лермонтов! Лермонтов! —

на дорогах, где я проходил.

Я был в том же, что Лермонтов, чине.

Я усы отрастил на войне.

Вероятно, по этой причине

было сходство заметно вдвойне.

Долго гнался за мной этот возглас.

Но, на некий взойдя перевал,

перешел я из возраста в возраст,

возраст лермонтовский миновал.

Я старел,

я толстел,

и с годами

начинали друзья находить,

что я стал походить на Бальзака,

на Флобера я стал походить.

Хоть и льстила мне видимость эта,

но в моих уже зрелых летах

понимал я, что сущность предмета

может с внешностью быть не в ладах.

И тщеславья – древнейшей религии —

я поклонником не был, увы.

Так что близкое сходство с великими

не вскружило моей головы.

Но как горькая память о юности,

о друзьях, о любви, о войне,

все звучит это – Лермонтов! Лермонтов! —

где-то в самой моей глубине.

Земля

Я с землею был связан немало лет.

Я лежал на ней. Шла война.

Но не землю я видел в те годы, нет.

Почва была видна.

В ней под осень мой увязал сапог,

с каждым новым дождем сильней.

Изо всех тех качеств, что дал ей Бог,

притяженье лишь было в ней.

Она