Чукотские новеллы - Александр Евгеньевич Миронов

к добыче. Тогда их присутствие на Чукотке казалось естественным и даже необходимым. Правда, луораветланы называли их «танги-тан», что значит — пришелец, враг. Но купцы привозили винчестеры, порох, муку и главное — водку. И ничего, что плохой винчестер стоил восемь песцов: это казалось дружбой, благодеянием. Они спаивали охотников, и те «дарили» друзьям драгоценнейшие в мире шкурки голубых песцов…

Лишь сейчас, видя детство свое сквозь призму шестилетней учебы в Москве, сквозь годы партийной закалки, Навагин особенно остро ощутил великую радость. Радость была от сознания, что «танги-тан» всех мастей давно сметены с холодных равнин его родины, что новые люди — большевики — учат по-новому жить его народ.

На берег Навагин съехал одним из первых. Берег лежал попрежнему желто-серым, его покрывали песок и галька. Кое-где еще держался толстый зимний припай. Недалеко от берега, покачиваясь на мелкой мертвой зыби, стояли три гидроплана. Глядя на них, Навагин вспомнил свои первые прыжки с парашютом. Ему захотелось вдруг ринуться сейчас из голубой безоблачной выси и плавно, на нежном шелку парашюта, опуститься на желтый песок берега. Словно ища успокоения, он подергал синенький парашютный значок на груди. И от этого ему как будто стало легче, спокойней. Навагин оглянулся. В ложбинках сопок белел нерастаявший снег. Маленькие домишки культбазы, памятные с детства, обросли целым поселком желтых сосновых домов. Вокруг поселка высились приземистые яранги.

На берегу, наблюдая за выгрузкой парохода, стояла толпа луораветланов. Спокойные и наружно бесстрастные, они незаметно посматривали на приезжего. Их удивлял европейский костюм его, большие круглые очки и ботинки, скользившие по береговой гальке. Такую одежду луораветланы привыкли видеть только на европейцах. А тут, из-под выпуклых стеклышек очков, на них посматривали черно-коричневые глаза сородича, над глазами вздрагивали черные косоватые брови, а смуглые, широкие скулы приезжего мог иметь только чистокровный луораветлан.

Люди ждали, чтобы приезжий назвался первым. Улыбаясь, Навагин по-северному медлительно подошел к толпе. Все повернулись в его сторону. И, когда он свободно и просто заговорил на родном языке, многие приветливо и радостно улыбнулись.

— Я тоже луораветлан, — говорил Навагин. — Вы должны меня помнить и знаете моего отца, охотника Катаргына.

Из толпы выступил высокий седой старик. Он опирался на суковатую палку и сильно горбился под тяжестью прожитых лет. Пристально посмотрев в лицо приезжего, он утвердительно кивнул головой:

— Я знаю тебя. Ты Наванга. Ты шесть лет назад уехал от нас на корабле русских.

Теперь многие узнали в Навагине былого оборвыша Навангу, второго сына охотника Катаргына. Люди помнили старую, рваную ярангу на окраине стойбища, помнили ребятишек, которых так трудно было прокормить хромому, некогда помятому медведем, охотнику. Люди внимательно рассматривали Навангу, давно считавшегося пропавшим. Их удивляло и возвращение его, и необычный для луораветлана костюм, и синенький значок, и сдержанность, свойственная опытным и храбрым луораветланам.

— Зачем ты приехал? — спросил один из них.

Навагин радовался, что его узнали. Подбирая простые слова, он заговорил:

— Я был в Москве, где живет наш Сталин. Я учился там мудрости излечивать болезни людей и стал врачом. Я умею лечить раны, нанесенные медведем, и боль внутри человека. Ты спрашиваешь, зачем я приехал? Я скажу: щенок тоже тянется к соскам своей матери. Я приехал на родную землю, к своему народу, чтобы жить и работать здесь.

— Ты шаман? — недоверчиво посмотрел на него молодой сухощавый парень.

Навагин улыбнулся его наивности:

— Разве в Москве учат быть шаманом? В Москве нет шаманов. Шаманы обманывают людей, они лечат не от болезней, а от духов. Они беснуются и поют заклинания. А я излечиваю людей от болезней. Ты слышал про большевиков, про коммунистов?

— Да, — оживился парень. — Я знаю коммунистов: я комсомолец.

— А я — коммунист. Врач-коммунист не может быть шаманом. Правда?

К поселку Навагина провожали старик и недоверчивый парень. Навагин шел медленно, старательно ступая в ногу с ними. Он внимательно слушал, что говорил старик. Сквозь тучи прорвалось солнце, оно запылало огромным костром. В солнечных лучах море, далекие сопки и тундра стали нежноголубыми. Бревенчатые домики поселка еще ярче засверкали своими новенькими желтыми стенами.

— Где мой отец? — спросил вдруг Навагин.

Старик опустил голову, мохнатые брови низко нависли над его глазами. Парень, до этого шагавший рядом, нагнулся и начал перевязывать ремень у торбасов. Чувствуя неладное, Навагин настойчиво повторил вопрос.

— Он умер, Наванга, — глухо сказал старик. — Он плохо умер, старый охотник Катаргын. Он был стар, не мог ходить на охоту. Глаза его потеряли блеск, он не видел даже своей руки. Тогда он позвал старшего сына Катано и велел ему взять сыромятный ремень. Ты сам луораветлан, Наванга. Ты знаешь законы предков, знаешь, как наступает смерть от любящей руки. Все было кончено очень быстро…

Навагин слушал молча. Ни один мускул не дрогнул на его смуглом лице. Только глаза сузились от внутренней боли. Ровным, спокойным голосом он спросил:

— Часто здесь бывает смерть от любящей руки?

— Нет, — оживился старик, — теперь очень редко. Это плохой закон предков. Я тоже старик, но умру своей смертью.

— Зачем умирать? — улыбнулся парень. — Разве тебе плохо живется?

Он обернулся к Навагину и, словно спеша прикрыть недавнее замешательство, заговорил быстро и взволнованно:

— Твой отец умер два года назад. Мы не знали, что он требует смерти от любящей руки. Иначе бы мы помешали: ведь комсомол борется против плохих законов предков. Твой брат плакал: он не хотел душить отца, но старик угрожал ему проклятьем.

— А мать? — перебил Навагин.

— Твоя мать не здесь, — опять заговорил старик. — Она в Энурмыне, на Сердце-Камне. Живет у Катано.

Маленькая больница сияла чистотой. В шести палатах ее стояло по восемь коек. Предшественник Навагина, русский врач Жилкин, неохотно покидал и больницу, и север, и Чукотку. Показывая Навагину больницу, он жаловался:

— Все жена виновата. В прошлом году уехала отсюда и теперь шлет ультимативные телеграммы: либо приезжай в Москву, либо — развод!

Навагин слушал, лишь изредка вставляя в его излияния короткое «да-да». Он наслышался уже не мало хороших отзывов о добряке-враче. Пациенты луораветланы с искренним горем встретили известие об отъезде Жилкина. Их успокаивало только, что новым врачом в больнице будет луораветлан Наванга.

Не менее тяжело переживал свой отъезд и сам Жилкин. Он даже подал заявление о желании остаться на второй срок работы и теперь страдал, не зная, как поступить.

— Вы подумайте, батенька, — дергал он Навагина за рукав пиджака, — могу ли я уехать отсюда? Ведь здание больницы строили по моим указаниям, койки я сам расставлял. Вначале, вместе с больным, вся его семья в палату перла. Рассядутся все на полу, вокруг койки, и