Чукотские новеллы - Александр Евгеньевич Миронов

— Легче тебе? — спросил Навагин у больной.

— О, да!

— Эти порошки пей три раза в день. Ты поправишься, но гони вон шамана. У тебя очень больной живот.

В пологе брата Навагина встретили враждебно. Мать не забыла его ночного отказа. Брат успел поговорить с Тайелом, он знал о встрече у постели больной. Невестка злобно фыркнула и вышла наружу. Сухость не испугала врача. Он молча собрал свои вещи, запряг собак и, весело крикнув: «Прощайте», — уехал домой.

Навагин позднее еще несколько раз приезжал в Энурмын. Больная поправилась и теперь сама уговаривала луораветланов лечиться у врача. Люди охотно слушались ее. Только старики продолжали чуждаться Навагина. Шаман молчал и избегал встреч с ним.

В Лаврентии, сидя у Попова, Навагин рассказал ему о своей стычке с шаманом. Оба весело хохотали над трусливостью Тайела и хвалили женщину, восставшую против духов.

— Ее зовут Ниманга. Она стала главной моей помощницей в Энурмыне, — говорил Навагин. — Она смело выступает против Тайела и всех больных агитирует ездить ко мне в Лаврентий. Ее муж сначала боялся шамана, но, видя, что меня не берут заклинания, перешел на мою сторону…

…Так шло время до весны.

Весеннее солнце, теплое и ласковое, быстро растопляло снега. Голубой снег с каждым днем оседал все ниже. Под снегом, словно живые, журчали ручейки. В бездонной голубизне неба замелькали первые чайки. Они резкими взмахами крыльев резали воздух и кричали тревожно, пронзительно и оживленно. В тундре песцы запели песни любви. Олени вздрагивали от собственной тени и внюхивались в запахи важенок.

Санный путь рушился на глазах. Весна шла бурно, быстро и весело, заливая оснеженную землю яркими потоками солнечных лучей.

Вместе с весной приближались белые ночи.

В Энурмыне почти никто не заметил отъезда Ниманги. Только Тайел, встретив ее мужа, спросил, почему он позволил женщине одной, в бездорожье, уехать из стойбища.

— Она уехала недалеко, — ответил тот. — Через восемь лун она вернется в мою ярангу.

Шаман почти успокоился, услышав это, «Даже лучше, — подумал он. — Ниманга ничего не будет знать и ничего не скажет Наванге».

А смелая Ниманга в это время нещадно гнала по тундре собачью упряжку. Она не боялась, что весть о ее поездке дойдет до Энурмына: в распутицу никто без нужды не совершает переездов даже между ближайшими стойбищами. Она то помогала собакам вытаскивать нарты из мокрого снега, то с трепетом вслушивалась в страшное потрескивание льда под полозьями, когда нарта с разгона проскакивала по хрупкому уже покрову рек. Иногда ей чудилось, будто сзади, в вечерних сумерках, за нартой гонятся злые духи. В ужасе замирая, она готова была раскаяться в своей смелости, но воспоминание о бесстрашном Наванге, его приказе следить за шаманом, возвращало ей бодрость и мужество.

Во встречных стойбищах Ниманга, бросая измученных собак, чуть не силой доставала новых. И с каждым днем залив Лаврентия приближался к ней все больше.

…А в Энурмыне все заранее было подготовлено к совершению древнего обряда предков. Тайел рассчитал верно: в распутицу никто не сможет помешать! Катано ходил мрачный, задумчивый. Он пробовал уговаривать мать, но та отвечала строго, сурово, и сын не решался отказать ей в предсмертной воле.

Наконец долгожданный день наступил. В полог Катано сошлись все близкие луораветланы стойбища. Старуха, в новой одежде, вышла из яранги — проститься с родной тундрой. Она долго смотрела на тундру, на сопки и на оледенелое море. Потом вошла в полог. Люди торжественно сидели у стен, молча посасывая трубки. Старуха села на почетное место, у жирника. Она строго и прямо смотрела перед собой безжизненными глаза, и Катано опустился рядом с ней, нервно перебирая пальцами длинный, мягкий ремешок.

Тайел наклонился к старухе. Что-то нашептывая, он мягкой шкуркой песца обвязал ей горло. Медленно, покачиваясь, он заплясал на одном месте, изредка ударяя в бубен. Запел заклинания, все ускоряя ритм пляски. Тишина в пологе стала тугой, напряженной, как тетива лука. Ее нарушали лишь заунывная песня шамана да глухие, тревожные удары бубна.

— Духи, добрые духи народа луораветланов! — пел шаман. — К вам, в ваши обильные тундры идет жена Катаргына. Слышишь ли ты меня, храбрый охотник Катаргын? Рад ли ты встрече с женой? Тундра, обильная тучным зверем, тундра, где бродят бессчетные стада оленей, ты будешь богатой родиной Катаргына и старой его жены. Духи, добрые духи вечного счастья! Слышите вы…

И вдруг шаман умолк. Он напряженно вытянулся, на миг замер и потом громко и зло выругался, нарушив торжественность обряда. Люди зашевелились. Теперь все ясно услышали приближавшийся к яранге рокот мотора.

Один за другим люди выскочили из полога. Ярко сиял весенний день, и после мрака яранги у всех слипались глаза. Последними вышли Тайел и все еще сосредоточенная старуха. Глаза ее попрежнему были безжизненны и неподвижны.

Катано первый увидел в небе стальную птицу, кругами скользившую над стойбищем. Он дико запрыгал на одном месте, громко и радостно крича:

— Самолет! Самолет!..

За ним и другие увидели гидроплан. Молча, как зачарованные, смотрели они на него. А самолет, сделав еще круг, сбросил маленькую черную точку, и улетел на восток. Точка быстро росла, приближаясь к земле, но вдруг над ней вспыхнул дымок и разметнулся большим белым облаком. Падение приостановилось, и люди увидели человека, спускающегося с неба. Подавляя страх, луораветланы бросились к месту, куда опустился небесный гость: они впервые видели парашютиста. У яранги остались лишь старуха и шаман.

Когда Навагин смял парашют, он увидел вокруг себя тесное кольцо энурмынцев. Врач приземлился на околице стойбища, у последней яранги. Он улыбнулся, здороваясь с луораветланами.

Возле яранги Катано стояла только старуха-мать. Широко раскрытыми, полными ужаса глазами смотрела она на приближающегося Навагина. Он подошел, ласково погладил седую голову матери и снял с ее шеи мягкую шкурку.

— Не надо, мама, — нежно сказал он, — не надо умирать. Поживи со мной. Я хочу, чтобы ты дождалась внуков.

Глаза старухи сузились, стали мягче. Обняв сына, она припала к его груди и заплакала громко и радостно. Сын нежно гладил ее по голове, нашептывал ласковое и успокаивающее. Подошел Катано. Он тронул мать за рукав камлейки и тихо оказал:

— Не умирай, мама. Тебе хорошо будет с нами. Скоро моя жена родит тебе внука. А Наванге нужно еще сосватать жену…