За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Но опамятовался я скоро, и причиной тому, наверно, был голос матери. Она жаловалась кому-то на нехватки, а чуть погодя повернула разговор на бригадира.

— Второй месяц лошадь прошу за столбами съездить, а он, вражина, и ухом не ведет.

— Терпи, сестра. Все так живут. Экую войну выстаиваем, — перебил материну частоговорку раздумчивый мужской голос, и по нему я тотчас признал дядю Капитона.

Мать, однако, не согласилась.

— Эка, все! Только и ищет, с какого двора самогонкой пахнет. А уж там за стакан душу отдаст — не только лошадь.

Мать уже давно вела с бригадиром заглазную войну и теперь, будто готовясь схватиться с ним в открытую, упрямо гнула свою линию. Наш шаткий заплот якобы целиком и полностью был на совести бригадира. Она же, бригадирская совесть, приняла и прошлую весеннюю бескормицу, и еще много чего другого.

Жаловалась мать, конечно, не без умысла. Дядя Капитон был первейшим плотником, и мать, должно быть, ждала лишь подходящего случая, чтобы упросить его сделать какую-нибудь неотложную работу, а пока, для разгона, ругала бригадира.

Я хотел встать и из последних сил тянул голову к запечному проходу, чтобы не упустить чего-нибудь из слов дяди Капитона.

Дядю Капитона я выделял из всех родственников и любил больше всех. Правда, он не выказывал мне ответного расположения, но виной тому, должно, был я сам.

Однажды, когда я пришел к нему в гости, он заставил меня вытесать колышек. Донельзя обрадованный столь важным поручением, я источил небольшим топориком увесистое полено, однако экзамена не выдержал. Дядя Капитон швырнул колышек в кучу щепы, назвал меня охламоном и, похоже, сразу и окончательно изверился когда-нибудь научить меня родословному ремеслу. С той поры он не дозволял мне брать ни топора, ни рубанка (у меня якобы была какая-то не та рука), но разговор со мной поддерживал охотно.

Слезая с печи, я еще не знал, как и о чем пойдет у нас речь с дядей Капитоном, но чувствовал, что буду сполна вознагражден за долгодневное молчание серьезным мужским разговором. Эта уверенность помогла мне одолеть недлинные запечные полатцы, однако шел я нетвердо, и, когда приткнулся на приступочек лестницы, стены избы пошли кругом. И, верно, я опять потерял бы сознание — уже повело меня набок, а непослушная голова неудержимо клонилась к полу, — и все-таки в самый последний момент как-то справился с головокружением. Стены избы постепенно утвердились друг против друга, а мать и дядя Капитон, как раньше, неподвижно замерли у стола.

Первой заметила меня мать. Она сдавленно охнула:

— И чего тебе на печи не сидится, господи?

Я хотел сказать, что слез повидаться с дядей Капитоном и что дела мои не так уж плохи, как она думает, но сил во мне, должно быть, уже не оставалось и малую капельку. Я мыкнул, пожевал губами и попытался улыбнуться, однако и это нехитрое дело, видно, получилось у меня не так, как должно. Дядя Капитон жалостливо поморщился, но в голосе его не пробилось ничего такого, что указывало бы на мое бедственное положение.

— Не шуми, сестра. Ему движенье полезно, — спокойно и веско сказал он.

Я опять попытался улыбнуться — дескать, напрасно ты, мама, беспокоишься, вот и дядя держит мою сторону, — и не иначе как улыбкой завладел-таки вниманием дяди Капитона.

Он подошел ко мне и, как мышь в мышеловку, захлопнул мои руки в свои шершавые ладони. От них пахло стружкой, смолой и еще невесть какими приятными для меня запахами.

Я с наслаждением вдыхал терпкий аромат ладоней дяди Капитона, он внимательно рассматривал мои руки, а потом вдруг покачал головой.

— А ведь умрет парнишка-то. Вон и синева под ногти наплывает.

— Да что ты, Капитон! — крикнула мать и, пока дядя Капитон шел к столу, будто отталкиваясь от чего, махала перед собой руками.

Дядя Капитон пожал плечами.

Я тянулся вслед ему, задирал голову, чтобы достать до тающих запахов стружки, и, прежде чем осмыслил его слова, под ногами у меня качнулась ступенька, и я потерял сознание.

От беспамятства я отошел только на следующий день. Во рту у меня ощутимо горчило. Мать, видно, как-то ухитрилась напоить меня полынным настоем, а бабка Федюниха испробовала «последнее средство»: от плеч моих несло терпким запахом хомута. Кроме дегтярной вони лошадиной сбруи, ничто другое не указывало на прошедшее время и на перемену в болезни: у меня так же, как раньше, болела голова и, как раньше, мельтешила перед глазами туманная завеса. Чтобы не видеть эту надоедную зыбь, я закрыл глаза, но вдруг почувствовал себя невесомо легким, каким был до болезни.

Я шевельнулся и, зная; что потолок после этого начинал ходить ходуном, несмело открыл глаза, но побеленная матица и почерневшие от времени потолочины остались недвижными. И тогда, осмелев, я приподнялся на локте и уже приноравливался встать на ноги, когда вдруг увидел перед собой мать, и, пока соображал, что делать дальше, она сгребла меня на руки.

— Очнулся! — удивленно крикнула она, на миг отстранила меня, а потом больно притиснула к себе.

У меня перехватило дыхание. Я сделал несмелую попытку освободиться, но мать не отпускала меня и все теснее прижимала к себе. И только потом, когда я окончательно задохнулся и дал знать о том голосом, она посадила меня на постель и, должно быть, боясь, что я, того и гляди, опять потерею сознание, стала медленно пятиться к запечку.

— Я счас, сынок, счас, — все еще удивленно твердила она, исчезла за выступом трубы, и не успел я как следует осознать свое истинное состояние, появилась снова, дала мне кружку молока и, будто сделав какую-то тяжелую работу, ткнулась в изголовье постели.

Первый глоток молока разбавил остатки полынного настоя. Рот до отказа заполнила горечь, но сквозь нее я все-таки разобрал почти полузабытый вкус молока и, еще не различая всех его запахов и ароматов, жадно опорожнил