За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

— Некогда, сестра, — уже не столь грозно, но все-таки сердито отозвался дядя Капитон. — Я только проведать зашел. Сено на лугах гниет. Разве когда отстогуемся.

— И то бы ладно, — обрадовалась мать и, пока дядя Капитон засовывал за пояс топор, а потом шел по двору, она все упрашивала его как-нибудь привезти столбные лесины.

С некоторых пор всякий раз, когда дядя Капитон заходил к нам, она норовила затеять разговор о столбах, и, оттого что донимала всегда занятого человека этим, по-моему, не таким уж важным делом, мне стало неловко за нее. Чтобы отвлечься от ее сетований, я стал усердно теребить траву и окончательно распеленался. Теперь мне следовало быть настороже. Мать, конечно, не простила бы мне такого самоуправства, и, прежде чем хлопнула за дядей Капитоном калитка, я, прихватив шаль, убрался в избу.

На печи я перебрал десяток разноцветных черепков, из которых состояло все мое добришко, собрался было сложить из них дом, но все еще невеликие силенки мои к тому времени совсем иссякли. Я ткнулся в постель и, как прежде, когда случалось мне намаяться на рыбалке или на каком-нибудь другом деле, сразу провалился в сон. И снились мне в тот раз то привезенные из лесу столбы, то придавленная павшим забором голова нашей коровы.

Но вьяве не случилось ни того, ни другого.

Столбы остались в лесу. Забор наш кое-как простоял лето, выдержал напористые осенние ветры, ушел под снег и, подпертый с обеих сторон высоченными сугробами, благополучно пережил последнюю военную зиму. Устоял он и весной, но встретил хозяина вконец обветшавшим.

Отец починил забор, перебрал крышу амбара и уже примерялся поправить сенцы избы, но вскоре мы переехали в соседнюю деревню и увезли туда все сколько-нибудь стоящие хоромины.

Не год и не два прошло с той поры, когда в последнее военное лето трепала меня лихорадка. Пролетело больше десятка лет. Я хоть и не шибко как здорово, а овладел плотницким ремеслом, закончил школу, поступил в институт и, может быть, никогда не стал бы ворошить события того, теперь уже полузабытого времени, если бы не случай, который вдруг заставил меня вспомнить прошлое.

Как-то, приехав домой на каникулы, я собрался навестить родственников. Мать нагладила мой единственный костюм и, как в пору детства, помогла управиться с пуговицей на воротнике рубашки.

— Вот теперь вроде бы ладно, — сказала она, но на всякий случай еще раз оглядела со всех сторон, а потом строго добавила: — Да не забудь к дяде Капитону зайти. Жаловался эт-та. Приезжал, говорит, в прошлый год, а за все лето и разу не был.

— Зайду, зайду, — пообещал я и уже наладился выйти из дому, однако мать не отступалась.

— Нет, погоди. Ты и в прошлое лето то же говорил.

Мать, должно быть, намерилась заручиться твердым обещанием, и я хотел было повторить, что обязательно зайду к дяде Капитону, но соврать раз за разом у меня не хватило духу.

Я уже не помнил, когда я стал сторониться дяди Капитона и когда вызрела во мне какая-то необъяснимая неприязнь к этому большому и вроде бы доброму человеку. Была она зыбкая, неопределенная, но все-таки держалась во мне постоянно: не шли из ума невесть в какую пору всплывшие из памяти слова дяди Капитона о моей смерти, когда трепала меня лихорадка.

Мать ждала ответа. А я, как в прошлый год, уже решил не заходить к дяде Капитону и, чтобы объяснить наконец свое столь непонятное поведение, стал сбивчиво рассказывать о болезни. Мать настороженно слушала меня, поддакивала, но, когда я добрался до тех злополучных слов дяди Капитона, решительно перебила:

— Господи! Откуда ты это взял, сынок? Никогда он такого не говаривал.

Я умолк.

— Нет, не говаривал, — твердила мать. — Может, померещилось? Ведь ты тогда и в памяти-то редко когда был. Подумай-ка, разве скажет кто экое родному человеку?

Я ничего не мог возразить матери, но не мог и поверить ей. В глубине души или, может, в каких потаенных закоулках памяти отчетливо сохранились ощущения того времени. Я во всех подробностях представлял нашу огромную печь, помнил полынную горечь во рту, запах конской сбруи и тот ни с чем не сравнимый вкус теплого молока, которое пил, очнувшись от беспамятства. Все это, я знал, было со мной не в бреду, как не в бреду, казалось мне, услышал вроде бы и вправду невозможное пророчество дяди Капитона.

Но ощущения мои не годились для доказательства, а, кроме них и сейчас уже пошатнувшейся уверенности, у меня не было ничего другого, что могло бы утвердить мои нехорошие предположения.

Мать, должно быть, поняла мое состояние. Она подошла ко мне и, положив на плечо руку, тихо сказала:

— И в кого ты такой злопамятный? Большой уже, а дурачок. Жизнь-то ведь она длинная. Всякое бывает. Не все надо к сердцу принимать. Иного и простить следует.

— Кого? Дядю Капитона?

— Да не о нем я, сынок! Это к слову я, — всполошилась мать. — Ох, наказание! Навыдумывал бог знает что. Вот побеседуешь с дядей-то и сразу поймешь: не говаривал он такого, да и сказать не мог… Зайди, зайди к нему. Ждет, поди-ка.

— Зайду, — сказал я и вышел из дому с твердым намерением каким-нибудь окольным путем узнать-таки в разговоре с дядей Капитоном, как — справедливо или неправедно сторонился его во все годы своей взрослой жизни.

Дом дяди Капитона стоял на взгорке. Справа и слева к нему робко притулились небольшие домишки. Они все еще не оправились как следует от военного времени: худоваты были крыши на них, обветшали карнизы, и от этих, хоть и невеликих, изъянов дома сразу утеряли былую привлекательность основательных строений. Рядом с ними пятистенок дяди Капитона выглядел громадиной, стоял прямо, и все в его убранстве было, как прежде, прочно, в каждом чиненом месте чувствовалась заботливая хозяйская рука.

С тех пор, как я был у дяди Капитона последний раз, он прибавил к надворным постройкам еще один амбар, наново перекрыл все крыши, а