«Изображение рая»: поэтика созерцания Леонида Аронзона - Пётр Казарновский

П. К.>, актуализируется в литературе переломных эпох. Двойники не противостоят друг другу, а дополняют друг друга, реализуя идею единства мира. <..> „Карнавальные пары“ всегда балансируют на грани миров. С точки зрения социальной характеристики агенты карнавальной пары – маргиналы. Общественная роль каждого из двойников амбивалентна. Образно говоря, это цари-шуты, хозяева-слуги» [Там же: 34]. К важным бинарным оппозициям у Аронзона относятся «единый – многий», «подобный – иной», «скрытый – явленный», «наделенный образом – безо́бразный», «свет – темнота» и т. п.

495

Тексты «Как стихотворец я неплох…» (1968, № 92), «Стихотворение, написанное в ожидании пробуждения» (1968, № 94), «Бездарные стишки, написанные от изнеможения» (1970, № 145), равно как и метасонеты, о которых шла речь в предыдущей главе, здесь не рассматриваются, так как относятся к мотиву осмысления поэтом своего творчества и своего творческого процесса.

496

В стихах 1965 года немало реалий Русского Севера, суровой природой напоминающего о шведском прошлом. См., например, второй текст из цикла «Валаам»: «Где бледный швед, устав от качки, / хватался за уступы камня…» (1965, № 23).

497

Название породы деревьев «ясень» явно привлекало поэта паронимической близостью и к «ясности», и к «сени» (именно в последнем случае встречаем парадоксальное сочетание «ясень дуба» в «Треугольнике» (№ 58. Т. 1. С. 123)). Выражение «ясень имен» с последующим разворачиванием сюжета в этом стихотворении заставляет не только видеть отсылку к мифологеме древа Иггдрасиль, но и подозревать в образе холма, столь важном для Аронзона, намек на образ магической горы Монсальват из кельтских легенд, затем перекочевавший в рыцарские романы: тогда и священная кровь, связанная с этой возвышенностью, объясняет появление детской крови на осоке в стихотворении «Утро».

498

В использовании древнего топонима Двуречье – еще один факт сближения с Хлебниковым, у которого название Междуречье не только обозначает реальное место между Доном и Волгой, но и намекает на использование контаминации двух гидронимов Замбези и Ганг для имени своего alter ego – Зангези.

499

Эта короткая «сцена» примечательна тем, что в ней, наряду с обильным словотворчеством, звучат мотивы связи человека с божеством и природой, спора ограниченных и безграничных возможностей; образ «страстеногих кобылиц», безумствующих в «путинах» – то ли сетях, то ли дорогах, мог быть подмечен Аронзоном.

500

Выражение Льва Выготского [Выготский 1999: 288].

501

Нельзя исключить, что на формирование образа-комплекса «ничто» у Аронзона, помимо восточной традиции, оказал влияние и Хлебников, в стихотворении которого «Моих друзей летели сонмы…» (1916) есть строка: «Нас отразило властное ничто» [Хлебников 2000: 363]. Хотя у будетлянина «ничто» подразумевает, судя по всему, отсутствие отклика, важно отметить параллельный мотив отражения: способное отражать, «ничто» превращается во «всё». Аронзон «перекодирует» этот образ, лишая его хлебниковской полемичности и сообщая ему бо́льшую амбивалентность и парадоксальность.

502

Ср. в Записных книжках: «Кто более одинок, чем разлученные сиамские близнецы»; «Не одиноки только сиамские близнецы» [Döring/Kukuj 2008: 362, 387].

503

Здесь имеется в виду особый тип этого языкового явления, который К. Бюлер назвал «дейксисом к воображаемому (Deixis am Phantasma)». Языковед говорит, что дейксис к воображаемому не нуждается в дополнительном знаке, так как словами «сейчас», «здесь» и «я» образуется «указательное поле языка». Ученый подчеркивает, что дейксис к воображаемому выводит за рамки чистого воспроизводства, и предлагает пути «освобождения языковых произведений от первоначальных указательных опор» [Бюлер 2000: 153].

504

Сближение божественного лика и имени до полного их отождествления присутствует у Флоренского в период исповедания им имяславия. Так, говоря об иконах, он утверждает, что они – «образ Божий, духовный Свет от святого лика, как не начертанное на святой личности Божие Имя» [Флоренский 1993: 47]. Сближению имени и лица способствует и такое высказывание философа: «Имя Божие есть Бог и именно Сам Бог, но Бог не есть ни Имя Его, ни Самое Имя Его» [Флоренский 1990: 300]. Можно сказать, Аронзон применяет этот принцип, высказанный Флоренским, как бы наоборот.

505

У Бахтина в тексте «Риторика, в меру своей лживости…» (дат. 1943, опубл. в 1992) есть следующий пассаж: «Вера в адекватное отражение себя в высшем другом, Бог одновременно и во мне и вне меня, моя внутренняя бесконечность и незавершенность полностью отражена в моем образе, и его вненаходимость также полностью реализована в нем» [Бахтин 1997: 68]. Комментаторы трудов философа указывают на непосредственную связь его идей «о Боге в присутствии Бога» с работами А. А. Мейера, говорившего «о „некто“, стоящем над реальностью и являющемся одновременно и моим „я“ и тем „ты“, к которому мое „я“ обращено» (ссылка на трактат Мейера «Ревеляция»: [Там же: 391]). Любопытно, что в той же записи Бахтина «Риторика…» есть выражение «дематериализация смыслом и любовью» [Там же: 67], которое оказывается созвучным творческой интенции Аронзона.

506

Более жестко подобная иерархичность выражена Цветаевой в поэме «Новогоднее» (1927): «Не один ведь Бог? Над ним другой ведь / Бог?» [Цветаева 1990: 573]. Очевидно, что в своем построении иерархии Аронзон отводит себе место, тогда как Цветаева только созерцает – правда, мысленно следя за мыслью своего покойного адресата, Рильке. В желании «возвести себя в сан Бога, чтобы взять интервью у Господа» (1969, № 169. Т. 1. С. 236) тоже прослеживается иерархия.

507

Очень ценя это стихотворение, Аронзон, конечно, понимал, какой ценой преодолевается хаос и распад. В. Кривулин вспоминал: «Аронзон говорил о том, что есть два подхода: подход мастерский, мастеровитый, когда мы более или менее совершенно и красиво описываем нечто, как это делает, например, Пушкин в „На холмах Грузии…“ – и подход совершенно иной: когда мы схватываем всё… весь мир сразу, забывая в этот миг и о литературе, и о себе, и о мире. Таков, говорил Лёня, „Последний катаклизм“ Тютчева. И тут же добавил: лучше я буду писать совершенные, мастерские стихи, для „Последнего катаклизма“ ни у кого из нас сил не хватит» [Кривулин 2006: 58].

508

Начальные слова знаменитого монолога Жака из комедии Шекспира «Как вам это понравится» (д. II, картина VII), пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник (1937). Шекспировский Жак говорит о множестве ролей, которые исполняются «актером» в ходе семи актов