Хроника - Салимбене де Адам

пору зрелости, как стал стариком? Мы ежедневно умираем, ежедневно изменяемся. И однако мы верим, что мы вечны». И я знаю это, так как «сколько значков у писца, столько утрат в моей жизни, и мгновения нашей жизни убывают непрерывным потоком. Прибыль имеем мы лишь в том, что мы объединены любовью к нам Христа»[1844]. Августин: «Почему ты мечешься от одного к другому? Люби одно благо, в котором соединено все благое /f. 369b/, и этого довольно; желай простого блага, которое есть все благо, и этого достаточно»[1845]. И еще Августин: «О жалкая плоть, ты должна была любить ту жизнь, где жизнь без смерти, где молодость без старости, где свет без тьмы, где радость без печали, где мир без раздоров, где воля без несправедливости, где царство без изменений. Ты должна была следовать этим семи примерам»[1846] /f. 369a/.

О двенадцати легатах римской курии, посланных в Ломбардию и Романью

Теперь нам осталось рассказать о легатах римской курии, которые в мои дни были в Ломбардии. Первым из них был господин Уголин[1847], кардинал ордена братьев-миноритов, то есть управитель и протектор, и корректор братства и устава блаженного Франциска, которому он был ближайшим другом; впоследствии он стал папой Григорием IX[1848]. Уголин сделал много добрых дел, которые подробнее описываются нами в другом месте. Вторым был господин Райнальд, епископ Остийский[1849], который также был кардиналом ордена братьев-миноритов и имел те же обязанности, что и предыдущий; впоследствии он стал папой Александром IV[1850]. Когда же он был легатом в Ломбардии, господин Фома, кардинал, родом из Капуи, был его товарищем в этом легатстве. Господин наш папа Григорий IX, о котором мы упомянули выше, в честь блаженного Франциска сочинил гимн «Сошло с небес Дитя» и респонсорий «Содрогаюсь от бедности», и секвенцию «Последняя глава дракона», и другую секвенцию о страстях Христовых «Плачьте, души верующих»; и по просьбе братьев-миноритов он поставил кардиналом будущего папу Александра IV. Этот папа, Александр, канонизировал святую Клару[1851] /f. 369b/ и сочинил в ее честь гимны и молитвы. Господин Фома, кардинал, родом из Капуи, был лучшим составителем писем в курии, и именно он составил то письмо, которое верховный понтифик[1852] послал господину Фридриху, бывшему императору, порицая его за многочисленные и разнообразные выходки, защищая себя и Римскую церковь от нападок и напоминая ему обо всех оказанных услугах и благодеяниях. Начало же этого послания было в таком духе: «Наше письмо, как ты написал, вызвало твое удивление, но еще удивительнее было твое для нас». Он также сочинил в честь блаженного Франциска гимн «В небесной коллегии», и другой гимн, «Красота нравов», и респонсорий «Стрелу плоти». Подобным же образом он сложил секвенцию о блаженной Деве, а именно «Да возрадуется Богородица Дева», только слова. Кант же по его просьбе сочинил брат Генрих из Пизы, который был моим кустодом и учителем пения[1853]. Контракант сочинил брат Вита из Лукки, из ордена миноритов, который также обучал меня пению[1854].

После вышеупомянутых был послан легатом в Ломбардию господин Октавиан, кардинал-диакон[1855]. Он был прекрасный человек и знатного происхождения, а именно из сыновей Убальдино дель Муджелло из Флорентийского епископства. Он был большим /f. 369c/ приверженцем Империи, но из чувства долга иногда делал кое-что для пользы Церкви, зная, что для этого он и был послан. Поэтому, когда во время осады императором Пармы я был в Лионе[1856] и господин Гульельм Фиески, кардинал-диакон, племянник папы Иннокентия IV, однажды спросил меня, что говорят пармцы о легате господине Октавиане, я сказал ему в ответ: «Пармцы говорят, что он будет предателем Пармы, как был предателем Фаэнцы»[1857]. Тогда господин Гульельм сказал: «Ах, ради Бога! В это нельзя поверить». Я ответил ему: «Я не знаю, можно или нельзя поверить, но так говорят жители Пармы». «Хорошо, хорошо!» – сказал господин Гульельм.

Тогда я подумал, что верно говорят о кардиналах, что иногда некоторые из них в глубине души не любят друг друга, однако ради сохранения своего достоинства перед посторонними защищают друг друга и выказывают взаимную любовь. И вот тогда я понял: то, что я слышал, верно. При том разговоре присутствовали столь многие, что один буквально дышал в затылок другому, и все желали услышать новости из Пармы. Ведь там решалась судьба Римской церкви и всех клириков, как в каком-нибудь поединке, где победа ожидается с любой стороны. Ибо император к тому времени уже был отстранен от власти, а римская курия находилась за пределами своих владений, в изгнании, во французских землях, в городе Лионе; и Парма вступила в битву в защиту Церкви и храбро сражалась, ожидая помощи и победы от неба. Фридрих же, бывший император, упорно осаждал Парму, сильно раздраженный, «как медведица в поле, у которой отняли детей» (2 Цар. 17, 8), наполняя все вокруг громкими и страшными голосами и наводя ужас своими воплями. Когда же присутствовавшие услышали такие мои речи, они удивились и, я /f. 369d/ слышал, говорили друг другу: «За всю нашу жизнь мы не видели ни одного брата, столь безбоязненного и говорящего без опаски». Они говорили это потому, что видели меня сидящим между патриархом Константинопольским[1858] и кардиналом, поскольку кардинал предложил мне сесть, а я не счел возможным отвергнуть и презреть предложенную честь. А также потому, что они видели и слышали, как я произносил такие речи о таком человеке и в присутствии таких людей. Я же был в то время диаконом и молод – мне было 25 лет[1859]. После уже я узнал, что сын Сирахов дает полезный совет, когда говорит, Сир. 8, 22: «Не открывай всякому человеку твоего сердца, чтобы он дурно не отблагодарил тебя». А также Сир. 11, 29: «Не всякого человека вводи в дом твой, ибо много козней у коварного». Также Сир. 37, 31: «Ибо не все полезно для всех, и не всякая душа ко всему расположена». Также Иов. 21, 6: «Лишь только я вспомню, – содрогаюсь, и трепет объемлет тело мое».

Когда я вернулся в Ломбардию, господин Октавиан еще многие годы был легатом в Болонье; я много раз трапезовал вместе с ним[1860], и он всегда усаживал меня во главе своего стола, так что между мной и им не было никого, кроме брата – моего товарища[1861], а сам он занимал третье место от головы стола.