Кексики vs Любовь - Джина Шэй

— Что, что? Прости, я не слышу, скажи погромче!

Господи, ну и скотина!

Жду не дождусь, когда я выйду за пределы травмпункта и вцеплюсь уже в его наглую рожу. Скажу: “Спасибо за помощь”, — я же вежливая девочка, и тут же вцеплюсь. Уже за вот это вот все.

Сгорая от беззвучной ярости и стиснув зубы, решаюсь поерзать по коленям Бурцева задницей. Ну, а что, я ж свой размер попы знаю! А у него колени, поди, не железные.

Сейчас я, взад-вперед, раз-два, раз-два, они у него заболят и…

— А!

— Гхм!

Этот многообещающий обмен междометиями имеет только один высокий смысл: мои маневры возымели не тот эффект, на который я рассчитывала. И теперь уже Бурцев смотрит на меня как голодный варвар на горячую блинную стопку. А в бедро мне упирается очень даже возбужденный, готовый к бою агрегат.

— Это что… — спрашиваю ошалело, потому что ну… Ну, я понимаю, страдать дурью ради спора. Но ради всех святых, как мог Бурцев завестись в считанные секунды? У него ведь на коленях я! Я! Не Меган Фокс, а я!

— Тебе рассказать с цензурой? Или все-таки отдать должное существующим приличиям? — Тимурчик вроде бы улыбается, но у меня все равно ощущение, что это оскал нацелившегося на дичь крокодила.

— Но как?…

— Как? — Бурцев многозначительно поигрывает бровями. — Давай, двинь попочкой еще раз, Кексик, может быть, заметишь прямую зависимость?

— Ты врешь! — категорично шиплю, попутно начиная осознавать, что по щекам растекается алый румянец смущения. — Все ты врешь, Бурцев. Ты не можешь…

— Так давай! Дерзай, — он улыбается совсем без зубов, тонкой улыбкой ядовитого змея, — если я вру, чего тебе бояться?

— Ничего я не боюсь, — скалюсь возмущенно, хотя на самом-то деле — внутри поджилки нехило так потряхивает, — тем более тебя!

— Ой ли?

Я почти рычу от бешенства и нарочно вдумчиво еще раз прокатываюсь взад-вперед по коленям, на которых сижу.

— Да блин же!

— О, да!

Его эрекция усиливается настолько, что мне приходится даже слегка выгнуться в сторону, чтобы хотя бы не думать о том, что член подо мной может взять и сломаться. Конечно, я желаю Бурцеву всякого плохого и много, много, много — но, чтоб вот так жестко лишить его мужского достоинства… Это перебор, пожалуй.

Увы мне, но выгибаюсь я в сторону не от Бурцева, а наоборот — поближе к нему, поближе к широченным плечам, и поближе к узким сухим губам, изгибающимся в коварной усмешке.

Очень, очень близко к его губам. Настолько, что я чувствую запах его арбузной жвачки. Настолько, что я вижу свое отражение в его зрачках. И голова почему-то начинает слегка кружиться.

Как будто я лечу в эту распроклятую лазурную пропасть, чтобы где-то на её дне разбиться о ледяные шипы…

Ну же, Бурцев, это же ты! Скажи какую-нибудь гадость, приведи меня в чувство, верни мой мир на место. Чего ты пялишься на меня как завороженный?

Какого черта я смотрю на твои губы и вижу каждую трещинку на них, вижу, как ты нетерпеливо касаешься их кончиком языка, пытаясь победить сухость?

Почему у тебя не получается?

Почему у меня не получается?

По…

— Эй, голубки, не вздумайте тут пососаться, ваша очередь!

Отвратительный, чудовищно наглый голос ввинчивается в пузырь тишины, что окутывал меня и Бурцева. И пузырь этот лопается, осыпаясь осколками, донося до нас, что мир вокруг все еще никуда не делся. И некрасивый тощий парень с петушиным хвостом и свернутым носом смотрит на нас с таким отвращением, будто его сейчас стошнит. Кажется, он занимал за нами…

Тьфу ты, Юля, какие еще “нас”? Какие еще “Мы”? С кем? С Бурцевым?

Дайте мне срочно Доместос и зубную щетку — я выжгу эти обкуренные мысли из моей головы.

— Молодые люди, у меня после вас еще пять человек пострадавших, — недовольно покашливает с другой стороны замерший в дверях кабинета травматолог, — мужчина, что вы замерли как приклеенный? Сами занесете свою девушку? Или вызвать медбрата с каталкой?

— Не надо каталку, — хрипло произносит Бурцев, в отличие от меня все еще не отрывающий от меня темных, расширенных зрачков, — я справлюсь.

И он справляется, гребаный терминатор! Снова встает, чуть медленнее, видимо, из-за мешающих ему “обстоятельств”, но встает, так, будто я не каблук потеряла, а полсотни килограммов. Встает, заносит… Шепчет мне на ухо.

— Ну, что, Кексик, даже не хочешь всем сообщить, что ты мне не девушка?

Ай, блин! Вот это я действительно облажалась! А сейчас этот момент явно упущен.

— Так, давайте посмотрим, что тут у нас.

Когда жесткие и грубоватые пальцы травматолога трогают мою лодыжку — я взвизгиваю. Громко и очень прицельно — прямо в ухо Бурцеву. А сам виноват. Какого фига, опустив меня на смотровой стол, он не только не отходит подальше, но даже рук не убирает — типа, за талию меня держит, а сам — по животу меня наглаживает. Меня!

По животу. По моему огромному животу, который два раза в месяц стабильно путают с животом беременной.

Самое кошмарное — откликаются мои гормоны. Гормоны, которые полгода пытаются донести до меня, что хорошо бы для здоровья заниматься сексом, но их заявки стабильно не проходят цензор-контроль воспитания. В смысле заниматься сексом? Без отношений? Без любви? Да меня же сожрет тридцать три поколения замужних женщин рода Максимовских. Тех самых, которых я уже, разумеется, опозорила, потому что они там все “до свадьбы ни-ни”, и вообще-то все поголовно были тростиночки…

Что ж, в семье не без толстухи!

Толстухи, которая прямо сейчас ощущает, как течет по сосудам жидкий бесстыжий жар. Потому что горячие мужские ладони на животе — это для моего тела чуть ли не нажатие на кнопку “Sex On”, если бы такая в моем организме существовала. Эффект ровно такой…

И хорошо, что от моего вскрика Бурцев все-таки вздрагивает и чуть-чуть отодвигается. Плохо, что руки его никуда не деваются. И та самая кнопка, которой нет, остается нажатой. Одно спасение — бесцеремонный травматолог, скептично щупающий мою ногу и слущающий мои завывания.

— Может, тут рентген нужен? — спрашивает Бурцев, и от хриплости в его голосе у меня по спине бегут мелкие горячие мураши. Черт бы его побрал. Если бы он этим своим голосом в свое время не озвучивал всякие противные прозвища — я бы, наверное, уже жидким повидлом ему в руки стекла.

— Рентген? — задумчиво повторяет травматолог, и сверлит взглядом мою лодыжку так, будто у него в