Любимая еда русских писателей - Алексей Геннадиевич Митрофанов

После смерти Льва Николаевича она действительно задумалась – а не издать ли это книгой? Но не успела. Книга увидела свет уже после смерти великой вдовы. Сначала она называлась просто – «Кулинарная книга Софьи Андреевны Толстой». Но со временем возникло множество других названий. Например, «Обед для Льва».

Книга содержит 161 рецепт, и явно рассчитана на подготовленного кулинара. Никаких точных пропорций, никаких перечней и таблиц. Задается направление, идея – дальше сами.

Вот, к примеру, рецепт 42. Телячьи котлеты. «Жарить котлеты в кастрюле, вынуть их и в то же масло влить немного сметаны, бульону и мелко изрубленных сардинок, килек или селедки, поварить хорошенько, потом положить туда котлеты, дать прокипеть и в этом соусе подавать».

Рецепты не без юмора. Одни только названия чего стоят: «Котлеты в папильотах», «Соус из томатов, или Пом д’амур», «Кекс лучший Зенгера», «Суфле миндальное Баде». Последние два рецепта – соответственно, позаимствованные у неких Зенгера и Баде.

Знаменитый Анковский пирог: мука, лимоны, масло, сахар, яйца, водка.

На полях – ремарки. «Вот вкусный соус к дичи!» «Пей – но не допьяна, ешь – но не до отвала». И так далее.

А вот и последняя запись: «162. Лучшее средство от тараканов „Сердюковский порошок“».

И почти каждый, кто берется написать об этой книге, уверяет, что в ней содержится 162 кулинарных рецепта. Будто бы они себя и правда тараканами считают.

Из стакана в подстаканнике

Впрочем, вернемся к гастрономическим пристрастиям Толстого. Чай Лев Николаевич любил, а кофе нет. Считал, что кофе наполняет человека «иллюзорной энергией». Якобы, под воздействием кофе он «пишет, пишет, быстро и много сочиняет, как Бальзак, но только это все ни к чему».

К чаепитию же относился серьезно. Даже не как к ритуалу – скорее, как к таинству. Никаких чашек – только стакан в подстаканнике. Дозволялось беседовать на самые разные темы. И категорически запрещалось «пукать и ругать правительство».

Из здоровых – тут уж безо всякого сомнения – блюд Толстой любил разные каши. Одну из них – овсяную – иногда сам себе готовил на спиртовке. На той же спиртовке писатель – обычно на ужин – готовил и своего рода тюрю. Похлебку из воды, лимона и муки.

А каша, как правило, входила в меню завтрака. Оригинальностью оно не отличалось. Каша, какое-нибудь яичное блюдо и простокваша. Практически каждый день.

Иногда роль яичного блюда выполняли простые вареные яйца. Когда же у Толстого спрашивали, почему он позволяет себе яйца, тот спокойно отвечал: «Я ведь несовершенен и только стремлюсь к идеалу».

Переговорить писателя было непросто.

Кстати, последний раз Лев Николаевич ел яйца за десять дней до смерти, через несколько часов после своего трагического ухода из Ясной Поляны. Газеты писали: «В Белеве Лев Николаевич выходил в буфет и съел яичницу».

При этом он считал грехом «алкоголь и никотинец». Но только если злоупотреблять. Сам Лев Николаевич до определенного времени курил папиросы, а выпить не отказывался на протяжении всей своей жизни. Предпочитал он домашние вина и пиво.

Стол на две части

К чести Льва Николаевича будет сказано, что он нисколько не обременял других своим вегетарианством. Стол в Ясной поляне был разделен на две части. С одной стороны садился сам писатель и его последователи. А с другой – мясоеды. При этом специально для Тургенева готовили курицу с рисом.

Стряпали ли для художника Ильи Репина – фанатичного вегана – его любимую вареную картофельную кожуру с пряными травами, история умалчивает.

Правда и сам Лев Николаевич требовал таких же забот о себе. Софья Андреевна возмущалась своим мужем: «У Левицких… Что за легкомыслие, и как не совестно в чужом доме дать столько забот с непривычными для посторонних, сложными требованиями миндального молока, сухариков, овсянки, покупного хлеба и пр.».

Дружба с великим современником обязывала.

А вот делиться едой Лев Толстой не любил. Как-то раз, еще в молодости, будучи в тифлисской гостинице, он послал коридорного купить фунт (около 400 граммов) винограда. Там же с ним находились сестра и подруга сестры. А когда виноград принесли, он сказал: «Знаете, mesdames, ведь если этот фунт разделить на три части, то никому не будет никакого наслаждения, лучше уж я съем все».

И, действительно, съел.

«Не ел он ни рыбы, ни мяса»

Кстати, вегетарианство Толстого было не меньшим достоянием русской культуры, чем роман «Война и мир». Оно то и дело встречается в художественной литературе. Вот, к примеру, диалог из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова:

«– Лев Толстой, – сказал Коля дрожащим голосом, – тоже не ел мяса.

– Да-а, – ответила Лиза, икая от слез, – граф ел спаржу.

– Спаржа – не мясо.

– А когда он писал «Войну и мир», он ел мясо! Ел, ел, ел! И когда «Анну Каренину» писал – лопал! лопал! лопал!..

– А когда «Крейцерову сонату» писал – тогда тоже лопал? – ядовито спросил Коля.

– «Крейцерова соната» маленькая. Попробовал бы он написать «Войну и мир», сидя на вегетарианских сосисках?»

Попрошайки в электричках пели под гармонику:

В имении «Ясна поляна»

Жил Лев Николаич Толстой,

Не ел он ни рыбы, ни мяса,

Ходил по аллеям босой…

Жена его, Софья Андревна,

Напротив, любила поесть,

Она босиком не ходила —

Спасала дворянскую честь…

Насчет чревоугодия Софьи Андреевны – конечно, враки. Но главное – с чувством исполнить.

А в одной дореволюционной студенческой песни были такие слова:

– Нас Лев Толстой бранит, бранит

И пить нам не велит, не велит, не велит

И в пьянстве обличает!..

Слишком агрессивные вегетарианцы

В 1891 году Лев Николаевич выпустил очерк «Первая ступень». В нем он отговаривал людей от мясоедения. Это стало одним из толчков для развития вегетарианства в России. А Толстой был признан главным идеологом новомодного движения и стал кумиром его участников.

По всей стране начали открываться вегетарианские столовые. Как правило, на видном месте в них вывешивали портрет Льва Толстого. Полиция то и дело закрывала эти столовые – в большой степени из-за портрета. Но вегетарианцы продолжали упорствовать.

Вот меню одного из таких заведений, в Саратове: «Борщ польский, суп с клецками, каша гречневая, картофельная запеканка, капустные котлеты, тушеный горох, торт ореховый».

А о другой Илья Репин писал: «Стены всех комнат увешаны фотографическими портретами Льва Толстого, разных величин и в разных поворотах и позах. А в самом конце комнат, направо – в читальной висит огромный портрет Л. Н. Толстого в натуральную величину на сером, в яблоках коне, едущего по яснополянскому лесу».

В одном из таких заведений случайно оказался Маяковский. Возмущенный отсутствием алкоголя и мяса, он произнес, обращаясь к портрету:

Часы нависали, как грубая брань,

за пятым навис шестой.

А с неба смотрела какая-то дрянь

величественно, как Лев Толстой.

Свидетель этого события, поэт Бенедикт Лившиц вспоминал: «Разъяренные пожиратели трав, забыв о заповеди непротивления злу, вскочили со своих мест и, угрожающе размахивая кулаками, обступали нас все более и более тесным кольцом. Не дожидаясь естественного финала, Маяковский направился к выходу. Мы с трудом протиснулись сквозь толпу: еще одна минута накипания страстей, и нам пришлось бы круто».

Дело Льва Толстого процветало.

Иван Тургенев: икра и котлеты в бульоне

Германия и Франция

Иван Сергеевич Тургенев знал толк в еде. Ему было совсем не все равно, что ставили на стол. Еда была для него больше чем еда. Он был гурман, а также виртуоз гастрономической словесности.

Именно через еду он объяснял свои принципиальные расхождения со Львом Толстым: «Мы созданы противуположными полюсами. Если я ем суп и он мне нравится, я уже по одному этому наверное знаю, что Толстому он противен – et vice versa».

Иван Сергеевич много бывал в Германии. Встречи там были приятными, но в гастрономическом отношении