Любимая еда русских писателей - Алексей Геннадиевич Митрофанов

Лев Никулин писал об Олеше: «Разговаривал он с самыми разными людьми. Я спрашивал его, о чем он мог говорить с теми, кого встречал на Пятницкой. Он отвечал:

– Очень интересно».

Олеша и официантки

Для Юрия Карловича было огромным удовольствием раздавать комплименты официанткам. В своем любимом «Национале» он говорил налево и направо: «У вас волосы цвета осенних листьев». «На ваших часах время остановилось – с тем, чтобы полюбоваться вами».

Он часто бывал в пивной рядом с писательским домом, в Вишняковском переулке. Там работала огромная и мускулистая подавальщица. Олеша называл ее Мадонной в Вишняках.

Как-то раз в «Метрополе» Юрий Карлович неожиданно встал, поднялся на носки (а он был низкорослый), обхватил голову официантки ладонями, поцеловал ее в лоб и произнес:

– Королева!

«Королева» сгрузила с подноса на стол вино, фрукты и удалилась, исполненная внутреннего ликования.

А поэт Лев Озеров писал, как Юрий Карлович однажды принимал меню в «Национале». Сначала взял его прямо из рук официантки, трепетно прижал к груди, только затем положил меню на стол и поцеловал обе ее руки.

В последние годы Олеша практически ничего не писал. И не издавался. Денег, соответственно, не было. Но он продолжал каждый вечер ходить в свой любимый «Националь». Другие посетители, разумеется, почитали за честь угостить живого классика водкой и бутербродом.

Как-то раз он поинтересовался, а по какому классу его похоронят. Ему, разумеется ответили, что по довольно высокому и дорогому, как знаменитого писателя.

– А нельзя похоронить меня по самому низкому классу, а разницу выплатить сейчас? – спросил Олеша.

Умер писатель в 61 год, от сердечного приступа. Никто не сомневался в том, что этот приступ вызвал алкоголь.

Говорят, что, когда Юрий Карлович скончался, он был должен «Националю» какую-то немыслимую сумму. И тогда официантки скинулись и оплатили его долг.

Они обожали своего «князя».

Борис Пастернак: сухое печенье и овощи

Поэт и выпечка

У Бориса Пастернака есть четверостишие:

Как видишь, уезжает викинг,

Живи счастливо, пей кумыс,

Пей молоко и с ним грызи Кинг

И постулируй. Твой Борис.

И под ним пояснения: «А Кинг – это такие черные Альбертики у Эйнема».

Это послание посвящено другу детства Александру Штиху. Они одно время обменивались такими приветами. А альбертиками называли сухое печенье. Как правило, круглое. Фирма «Эйнем» выпускала альбертики под названием «Кинг».

По всей видимости, и сам Пастернак, и Штих любили грызть эти альбертики. Иначе с чего бы им взяться в этом своеобразном стишке.

В стихотворении «На ранних поездах» поэт писал:

Потомство тискалось к перилам

И обдавало на ходу

Черемуховом свежим мылом

И пряниками на меду.

А вот стихотворение «Следы на снегу»:

Луна скользит блином в сметане,

Все время скатываясь вбок.

За ней бегут вдогонку сани,

Но не дается колобок.

Видимо, Пастернак испытывал симпатии к любой выпечке.

Сосиски в харчевне

Вообще же Борис Леонидович был равнодушен к еде. Она занимала в его жизни очень мало места. Ел он немного, был худощавым.

Повседневное меню поэта вызывающе скудно. Изо дня в день – одно и то же. Скромный завтрак. Не менее скромный обед. Суп за обедом Борис Леонидович съедал очень быстро, явно не успевая насладиться этим блюдом. На ужин – холодное вареное мясо с мацони.

Заваривал себе довольно крепкий чай и пил его все время из одной и той же чашки – с синей полосой, тоже довольно скромной.

Ольга Фрейденберг, двоюродная сестра поэта, возмущалась. Дескать, она любила всяческие утонченные блюда – черепаховые супы, мясо с кровью, кондитерские кремы, дорогое вино. А Пастернак, встретившись с ней во Франкфурте-на-Майне, угощал ее «в какой-то харчевне сосисками».

Когда после долгой разлуки к Пастернаку приехали из-за границы супруга и сын, он встретил их «праздничным» ужином – остывшей картошкой с селедкой.

Год был, кстати, совсем не голодный – 1931-й.

При этом Борис Леонидович запросто принимал участие во всевозможных званных и парадных ужинах, которых тогда было множество. Вместе со всеми ел и пил, говорил тосты и читал стихи. Но этот факт еще больше подчеркивает полное равнодушие Пастернака к еде.

Как в старом советском анекдоте: «могу копать, а могу не копать».

Столь же равнодушен Пастернак был к алкоголю. Мог пить, а мог не пить. Известен такой случай. Когда в 1958 году стало известно о том, что поэту присудили Нобелевку, он устроил у себя на даче в Переделкине скромное торжество. Но вино все же было.

По-соседски – поздравить – зашел и Чуковский. Он-то как раз не пил принципиально. Но Борис Леонидович был так радушен, чуть ли не сам вложил рюмку в руку Корнея Ивановича. Отказать счастливому хозяину было положительно невозможно.

Чуковский поднял рюмку. Этот момент был заснят. Так появилась единственная фотография непьющего Чуковского с рюмкой вина в руке. На даче у Пастернака.

Мастер гастрономических образов

Тем более удивительно, что Борис Леонидович довольно часто использовал в своем стихотворчестве гастрономические ассоциации. В стихотворении «Петухи» он сравнивает летний дождь с процессом варки щей:

Всю ночь вода трудилась без отдышки.

Дождь до утра льняное масло жег.

И валит пар из-под лиловой крышки,

Земля дымится, словно щей горшок.

На всякий случай поясним. В Российской кулинарии использовалось огромное количество сортов растительного масла – ореховое, подсолнечное, конопляное, оливковое и так далее. А льняное выделялось тем, что пахло свежей травой.

В стихах настоящего мастера не бывает случайностей – каждое слово здесь на своем месте.

Их много. Им немыслим счет.

Их тьма. Они шумят в миноре.

Прибой, как вафли, их печет. —

это, естественно, про волны.

А в стихотворении «Баллада»…

…поле отхлебывало

Из черных котлов, забываясь,

Лапшу светоносного облака.

И таких примеров – множество.

Как, впрочем, и простых гастрономических упоминаний.

Гремели блюда у буфетчика.

Лакей зевал, сочтя судки.

На пароходе пахло кушаньем

И лаком цинковых белил.

(«На пароходе»)

Лист смородины груб и матерчат.

В доме хохот и стекла звенят,

В нем шинкуют, и квасят, и перчат,

И гвоздики кладут в маринад.

(«Бабье лето»)

Бутербродов насовали,

Яблок, хлеба каравай.

Только станцию назвали,

Сразу тронулся трамвай.

(«Карусель»)

Трудолюбивый огородник

На своей переделкинской даче Борис Леонидович занялся огородничеством. Эту мысль ему подбросил сосед – тоже писатель, Борис Пильняк. Если не было других дел, то Пастернак до обеда писал, а после обеда принимался огородничать.

Борис Леонидович выращивал картошку, морковь, кабачки, помидоры, капусту. Тут же росли яблони. Все самое элементарное, никакой экзотики.

Капусту он тоже заквашивал сам.

Пастернак описывал свое копание в переделкинской земле:

У нас весною до зари

Костры на огороде, —

Языческие алтари

На пире плодородья…

Я за работой земляной

С себя рубашку скину,

И в спину мне ударит зной

И обожжет, как глину.

Корней Чуковский писал уже после смерти Пастернака: «в жаркие июльские дни мне так странно проходить мимо его огорода и не видеть, как он, оголенный до пояса, хлопочет над посаженной его руками картошкой, а солнце нещадно палит его спину и бронзовую крепкую грудь».

Вероятно, Борис Леонидович любил все эти фрукты и овощи.