Ведьмы - Екатерина Валерьевна Шитова

Чтобы обезопасить своего сына, мне пришлось избавиться от Настасьи. Я отвела ее в лес и оставила там. Жалела ли я ее? Конечно, мне было ее жаль. Сердце мое разрывалось от печали, я люблю и жалею всех детей. Но свой ребенок мне все же дороже.

Вскоре после этого я привела к Аврааму Марианну. Это была шустрая сиротка-цыганка, которую одна из наших монахинь подобрала на дороге и привела в приют. Так вот, Марианна дружила с Авраамом очень долго. Она ходила к нему несколько лет, до тех пор, пока в один день не сбежала из монастыря. С тех пор я ничего не знаю о ней.

Потом были Ефросинья, Агата, Мария, Петр, Евстигней. Все они были до тебя, Ангелина. У кого-то получалось общаться с Авраамом, у кого-то нет. Но все они делали это ради меня. Они знали, что Авраам – самое дорогое, что у меня есть в жизни, и хотели ему помочь.

Сейчас твоя очередь, Ангелина. Ты ведь точно так же, как они, пообещала мне сделать для меня все, что я попрошу. Так делай же!

***

И я делала.

Каждый день я проводила у Авраама по два-три часа. За это время моя одежда и волосы пропитывались тем отвратительным, затхлым запахом, который бил в ноздри, как только я переступала порог тайной комнаты.

Постепенно я привыкла к Аврааму. Меня перестало тошнить, я перестала дрожать от одного его вида. Обычно, я приносила с собой книги и делала уроки прямо на полу при свете лампадки. Или же брала с собой вязание и вязала, прижавшись к стене.

Авраам чаще всего сидел возле меня и неотрывно смотрел на меня своим единственным глазом. Вскоре я привыкла и к этому и перестала кричать на него.

Потом я научилась распознавать его настроение. Если я заходила и видела его, ходящим из угла в угол – это означало, что он бодр и весел и уже заждался меня. Если он сидел на полу посреди комнаты, значит, ему грустно. В этом случае я подходила к нему, хлопала его по плечу два раза и ловила взгляд единственного глаза.

Если же при моем появлении Авраам не вставал со своей лежанки, это означало, что он расстроен или зол. В этом случае к нему нельзя было подходить, иначе он мог отмахнуться, и я бы полетела в сторону от силы его неосознанного жеста.

Иногда я пела великану. Песни придумывала на ходу. Если песня была веселой, он мог соскочить с пола и начать ходить по комнате из угла в угол. Если же песня была грустной, его единственный глаз начинал подрагивать, а потом из него выкатывалась крупная, прозрачная слеза. Авраам любил, когда я пела, но он не любил, когда я кричала.

Еще он вздрагивал от прикосновений, как будто они были ему неприятны. Однажды он болел, не вставал с кровати несколько дней. Когда я пришла проведать его, подошла к лежанке, склонилась над его лицом и прикоснулась ладонью к горячему лбу, Авраам вздрогнул и застонал, как будто от боли. Я отдернула руку и больше не трогала его.

Однажды Авдотья спросила меня, смогу ли я когда-нибудь полюбить Авраама по-настоящему, как собственного брата, и я ответила ей твердое "нет". Конечно же, я никогда не смогу полюбить это чудовище, как собственного брата. Об этом не может быть и речи…

***

В семнадцать лет со мной случилась первая любовь. Моего избранника звали Мирон. Он появился в приюте странным образом – его привели к монастырю жители близлежащей деревни. Сам парень ничего не помнил ни о том, кто он, ни о том, откуда он пришел, и как жил раньше.

Мирон был моим ровесником, и, несмотря на то, что спальни мальчиков и девочек располагались в двух отдельно стоящих пристроях монастыря, нам все же удалось познакомиться во время работы.

В то лето мы помогали монахиням рыть траншеи для водоотвода. Все, от мала до велика, выходили во двор с самого утра, вооружались лопатами и копали. В приют возвращались только к ужину. Это было счастливое время. Потому что каждый день я видела Мирона, а если повезет, мне удавалось занять место для работы недалеко от него.

Какое-то время мы с Мироном просто переглядывались. Когда мне надоело строить глазки, я решила действовать.

– Давай сбежим, – как-то предложила я на обеде Мирону, сидящему на земле рядом со мной.

Он непонимающе взглянул на меня. Его карие глаза наполнились любопытством.

– Я сейчас уйду. А ты через пару минут иди в ту же сторону.

Я соскочила с лавки и пошла в сторону густых кустов жимолости, растущих позади монастыря.

Скрывшись за ними, я села на землю и стала ждать. Вскоре между кустами я заметила высокую, худую фигуру Мирона.

– Эй! – тихо окликнула его я.

Он пригнулся к земле, прополз между кустами и вскоре уже сидел рядом со мной.

– А ты не из трусливых! – сказала я и улыбнулась парню, – знаешь, что нам за это будет?

– Неважно, – ответил он и смачно сплюнул на землю рядом с собой, именно в то мгновение я поняла, что он именно такой, каким я его себе представляла – дерзкий, немногословный, загадочный.

– А ты правда ничего не помнишь о себе? – спросила я.

– Правда. Как будто я только две недели назад родился на свет, – ответил Мирон.

– Может, так даже лучше, – задумчиво сказала я.

– Это еще почему? – удивленно спросил он.

– Иногда очень хочется, но никак не получается забыть что-то. А у тебя все забылось само собой.

Мирон вздохнул. По его лицу было совершенно невозможно угадать его чувства. Но его глаза как будто стали еще темнее. Мне с детства казалось, что, чем темнее у человека глаза, тем больше тайн он хранит. Судя по всему, моя выдуманная теория работала. У Авдотьи тоже были карие глаза и, как выяснилось, вся ее жизнь – сплошная тайна. Возможно, на самом деле, Мирон все помнит о своей прошлой жизни, просто не хочет рассказывать?

– Надо спуститься к реке, пока нас не хватились, – предложила я и на коленях поползла в сторону высокого скалистого выступа.

Добравшись ползком до скалы, мы, наконец, смогли подняться на