На крейсерах «Смоленск» и «Олег» - Борис Карлович Шуберт

верность долгу службы и присяге подвинет команду держать себя так, как подобает готовящимся совершить великий подвиг, указанный с высоты престола». Правда, адмиралу была предоставлена власть над вольнослужащими на транспортах – в равной мере как и над военными чинами эскадры, и это не могло на первых порах нравиться привыкшим к известного рода вольностям экипажам этих судов; но нельзя же было терпеть на единой эскадре два разных режима. Разумная дисциплина никогда никому не вредила, адмирал же в свою очередь был далек от злоупотребления предоставленной ему властью.

Памятуя урок Порт-Артура, в первые же дни военных действий потерявшего три корабля благодаря плохой организации и выполнению сторожевой и дозорной службы, адмирал неотступно требовал от всех чинов эскадры постоянной бдительности и внимательного наблюдения за горизонтом, за движением посторонних шлюпок на рейде и за поверхностью воды. «И в Порт-Артуре, перед войной, объявлялись правила – как светить, как сторожить, как воздерживаться от ночного шатания и распознавать своих от чужих, – говорит по этому поводу Рожественский (приказ от 16 ноября 1904 г. № 159. – Прим. авт.), – но прожектора светили вяло, сторожевые суда отбывали свой номер, а шатание продолжалось в полном изобилии, так что неприятельские миноносцы могли быть узнаны лишь тогда, когда они выстрелили свои мины. И порт-артурская эскадра проспала свои лучшие три корабля. Тихоокеанский флот сразу оказался обреченным на пассивную самозащиту; и армия, возлагавшая большие надежды на его содействие, охваченная неприятелем из всех освобожденных подступов побережья, стала заливать грехи флота ручьями своей крови».

Каждый день в дозор посылался один из вспомогательных крейсеров для наблюдения за горизонтом, а также два миноносца, стороживших вход на рейд. Ночью в море выходили вооруженные минные катера со всей эскадры, возвращавшиеся к своим кораблям с рассветом. С заходом солнца эскадра ставила сетевое заграждение, и с этим прекращалось всякое сообщение не только с берегом, но и между судами, и шлюпки разрешалось тогда посылать лишь в случае крайней необходимости, и то с личного разрешения командующего. Но и получив это разрешение сигналом, шлюпка отправлялась лишь после того, как с адмиральского корабля сообщались по эскадре: позывные корабля, отправляющего шлюпку, наименование шлюпки и позывные корабля, на который шлюпка посылается; такой же сигнал делал корабль, на который шлюпка была прислана перед приказанием ей отваливать по исполнении поручения. Затем, на всех судах, мимо которых шлюпке надлежало проходить, об этом предупреждались часовые и комендоры дежурных пушек, так как в противном случае ей грозил расстрел.

Кроме этих предосторожностей шлюпки снабжались в ночное время пропуском, а офицеры или нижние чины, командированные на какой-нибудь корабль с поручением, паролем; часовые, окликая шлюпку, опрашивали вместе с тем и пропуск и, не получая ответа, открывали огонь; посланец, не знавший пароля, задерживался. Этим строгим мерам на рейде пришлось подчиниться как экипажам обслуживающих эскадру иностранных пароходов, так и туземцам, которые, впрочем, будучи раза два напуганы выстрелами с наших кораблей, быстро привыкли к существующему режиму16.

С постановкой сетей, на кораблях били боевую тревогу; проверяли орудийную прислугу, заряжали дежурные пушки и готовили к действию прожектора. Затем тушились лишние огни, и эскадра погружалась во мрак и безмолвие, нарушаемые лишь изредка окриками часовых и отдаленным отблеском лучей прожекторов со сторожевых кораблей. Но наружное спокойствие это было только кажущимся. Иногда минные катера, получив заранее приказание от адмирала, делали среди ночи атаку на эскадру, и тогда, в один миг, корабли открывали боевое освещение и снопы ослепительно ярких лучей, пронизывая мрак ночи, отыскивали по всем направлениям нападающих. Мне приходилось не раз слышать, что такая усиленная охрана эскадры за тысячи миль от неприятеля совершенно излишня и что такой постоянной бдительностью только напрасно напрягаются нервы и без того уставшего ее личного состава. Но я думаю, что было бы более чем преступно потерять хотя бы один какой-нибудь корабль теперь, когда число их было и так невелико, в силу личного покоя нескольких лиц, тем более, что близость подозрительных судов к месту расположения эскадры не было делом невозможным, доказательством чего служит то обстоятельство, что на телеграфных станциях дозорных крейсеров сплошь и рядом появлялись какие-то непонятные знаки.

Стоянка в Носи-бе действительно была чрезвычайно тяжелая для личного состава эскадры. Впрочем, тогда это как-то не сознавалось, – потому ли, что не было на то времени или просто всяким понималось, что все, что теперь делается, необходимо для обеспечения дальнейшего нашего успеха, – сказать не берусь. Знаю, что у нас на «Олеге», где кают-компания слилась в единую, тесную семью, никогда не подымалось ропота на тяжесть службы, и мне ни разу не приходилось слышать малодушного голоса, высказывающегося за возвращение в Россию или осуждавшего распоряжения командующего. Последнего все любили и уважали, и общее желание было, чтобы хватило у него сил довести дело до конца, так как кроме Рожественского мы не считали никого из прочих русских адмиралов способным совершить этот подвиг.

Вставали мы в 5–5 ч 30 мин утра и по сигналу с «Суворова» убирали сетевое заграждение. Затем команда посылалась на все гребные суда, причем шлюпки должны были под веслами обойти всю эскадру; к кораблю возвращались в восьмом часу, когда начинало уже палить солнце. После восьми часов, когда на судах начинается день, с судов эскадры отправлялись барказы на транспорты – за грузами. Принимать что-нибудь на корабль приходилось почти ежедневно; то какие-нибудь жизненные припасы, то разные материалы, то, наконец, воду с берега, – я уж не говорю про то, что почти каждую неделю суда эскадры грузили уголь, с расчетом иметь его всегда полный запас, и для этой цели на транспорты, где было мало своей команды, посылались с линейных судов наряды, которые и производили погрузку, оставаясь на транспорте иногда по несколько дней. Заниматься поэтому чем-нибудь посторонним почти не приходилось, съезжать на берег – тем паче. Впрочем, в будний день съезд на берег разрешался лишь до 12 ч дня, в праздники – до 6 ч вечера, да и то офицерам; команда на берег не увольнялась, кроме больных, которые небольшими группами отпускались погулять в сопровождении доктора и съезжая с корабля ранним утром, к полудню обязаны были возвращаться обратно.

Так проходили день за днем, но, конечно, не занятия эти были причиной трудности службы. Страшная жара в течение дня, при сыром, настоящем тепличном воздухе и почти постоянном маловетрии, – вот что было этому причиной. Целый день приходилось торчать на палящем солнце, что, конечно, страшно расслабляло организм, а вечером, когда после захода солнца делалось несколько легче на воздухе, во внутренних помещениях корабля, накалившихся за день, становилось невыносимо. Еле выдерживая обеденное