Олеся - Александр Иванович Куприн

XII

На другой день после этого свидания пришёлся как раз праздник Св. Троицы, выпавший в этом году на день великомученика Тимофея, когда, по народным сказаниям, бывают знамения перед неурожаем. Село Переброд в церковном отношении считалось приписным, то есть в нём хотя и была своя церковь, но отдельного священника при ней не полагалось, а наезжал изредка, постом и по большим праздникам, священник села Волчьего.

Богословский термин «Святая Троица» отражает христианское учение о Триедином Боге: в Боге Три Лица (Отец, Сын и Святой Дух), но они есть Единый Бог. У каждого Лица есть личные, остающиеся неизменными свойства: «у Отца – нерождённость, у Сына – рождённость (от Отца) и исхождение (от Отца) у Святого Духа». Троица единосущна и нераздельна. День Святой Троицы празднуют «на пятидесятый день после Пасхи», поэтому его ещё называют Пятидесятницей. Этот день отмечается в честь Сошествия Святого Духа на учеников Иисуса Христа и Деву Марию. После Сошествия «они заговорили на языках, которых не знали прежде», чтобы проповедовать Евангелие по всему миру.

Святая Троица | Правмир

Священномученик Тимофей Прусский обратил к вере Христовой многих язычников города Прусса (сейчас турецкий город Бурса. – Прим. ред.). Несмотря на запрет Императора Юлиана Отступника проповедовать Евангелие и заключение в темницу, великомученик Тимофей «безбоязненно продолжал распространять христианскую веру». За это был обезглавлен.

Тимофей Прусский: житие, иконы, день памяти | Азбука веры

Мне в этот день необходимо было съездить по служебным делам в соседнее местечко, и я отправился туда часов в восемь утра, ещё по холодку, верхом. Для разъездов я давно уже купил себе небольшого жеребчика лет шести-семи, происходившего из местной неказистой породы, но очень любовно и тщательно выхоленного прежним владельцем, уездным землемером. Лошадь звали Таранчиком. Я сильно привязался к этому милому животному, с крепкими, тоненькими, точёными ножками, с косматой чёлкой, из-под которой сердито и недоверчиво выглядывали огненные глазки, с крепкими, энергично сжатыми губами. Масти он был довольно редкой и смешной: весь серый, мышастый, и только по крупу[68] у него шли пёстрые, белые и чёрные пятна.

Мне пришлось проезжать через всё село. Большая зелёная площадь, идущая от церкви до кабака, была сплошь занята длинными рядами телег, в которых с жёнами и детьми приехали на праздник крестьяне окрестных деревень: Волоши, Зульни и Печаловки. Между телегами сновали люди. Несмотря на ранний час и строгие постановления, между ними уже замечались пьяные (водкой по праздникам и в ночное время торговал потихоньку бывший шинкарь[69] Сруль). Утро было безветренное, душное. В воздухе парило, и день обещал быть нестерпимо жарким. На раскалённом и точно подёрнутом серебристой пылью небе не показывалось ни одного облачка.

Справив всё, что мне нужно было в местечке, я перекусил на скорую руку в заезжем доме фаршированной еврейской щукой, запил её прескверным, мутным пивом и отправился домой. Но, проезжая мимо кузницы, я вспомнил, что у Таранчика давно уже хлябает подкова на левой передней, и остановился, чтобы перековать лошадь. Это заняло у меня ещё часа полтора времени, так что, когда я подъезжал к перебродской околице[70], было уже между четырьмя и пятью часами пополудни.

Вся площадь кишмя кишела пьяным, галдящим народом. Ограду и крыльцо кабака буквально запрудили, толкая и давя друг друга, покупатели; перебродские крестьяне перемешались с приезжими, рассевшись на траве, в тени повозок. Повсюду виднелись запрокинутые назад головы и поднятые вверх бутылки. Трезвых уже не было ни одного человека. Общее опьянение дошло до того предела, когда мужик начинает бурно и хвастливо преувеличивать свой хмель, когда все движения его приобретают расслабленную и грузную размашистость, когда вместо того, например, чтобы утвердительно кивнуть головой, он оседает вниз всем туловищем, сгибает колени и, вдруг потеряв устойчивость, беспомощно пятится назад. Ребятишки возились и визжали тут же, под ногами лошадей, равнодушно жевавших сено. В ином месте баба, сама еле держась на ногах, с плачем и руганью тащила домой за рукав упиравшегося, безобразно пьяного мужа… В тени забора густая кучка, человек в двадцать мужиков и баб, тесно обсела слепого лирника[71], и его дрожащий, гнусавый тенор, сопровождаемый звенящим монотонным жужжанием инструмента, резко выделялся из сплошного гула толпы. Ещё издали услышал я знакомые слова «думки[72]»:

Ой зийшла зоря, тай вечирняя

       Над Почаевым стала.

    Ой вышло вийско турецкое,

       Як та чёрная хмара[73]…

Дальше в этой думке рассказывается о том, как турки, не осилив Почаевской лавры приступом, порешили взять её хитростью. С этой целью они послали, как будто бы в дар монастырю, огромную свечу, начинённую порохом. Привезли эту свечу на двенадцати парах волов, и обрадованные монахи уже хотели возжечь её перед иконой Почаевской Божией матери, но бог не допустил совершиться злодейскому замыслу.

А приснилося старшему чтецу:

       Той свичи не брати.

   Вывезти еи в чистое поле,

      Сокирами[74] зрубати.

          И вот иноки[75]

  Вывезли еи в чистое поле,

          Сталы еи рубати,

Кули и патроны на вси стороны

   Стали – геть! – роскидати…

Невыносимо жаркий воздух, казалось, весь был насыщен отвратительным смешанным запахом перегоревшей водки, лука, овчинных тулупов, крепкой махорки-бакуна[76] и испарений грязных человеческих тел. Пробираясь осторожно между людьми и с трудом удерживая мотавшего головой Таранчика, я не мог не заметить, что со всех сторон меня провожали бесцеремонные, любопытные и враждебные взгляды. Против обыкновения, ни один человек не снял шапки, но шум как будто бы утих при моём появлении. Вдруг где-то в самой середине толпы раздался пьяный, хриплый выкрик, который я, однако, ясно не расслышал, но в ответ на него раздался сдержанный хохот. Какой-то женский голос стал испуганно урезонивать горлана:

– Тише ты, дурень… Чего орёшь! Услышит…

– А что мне, что услышит? – продолжал задорно мужик. – Что же он мне, начальство, что ли? Он только в лесу у своей…

* * *

Омерзительная, длинная, ужасная фраза повисла в воздухе вместе со взрывом неистового хохота. Я быстро повернул назад лошадь и судорожно сжал рукоятку нагайки[77], охваченный той безумной яростью, которая ничего не видит, ни о чём не думает и ничего не боится. И