Олеся - Александр Иванович Куприн

– Почему? Почему, Олеся? – твердил я шёпотом и всё сильнее сжимал её руку.

– Я не могла… Я боялась, – еле слышно произнесла Олеся. – Я думала, что можно уйти от судьбы… А теперь… теперь…

Она задохнулась, точно ей не хватало воздуху, и вдруг её руки быстро и крепко обвились вокруг моей шеи, и мои губы сладко обжёг торопливый, дрожащий шёпот Олеси:

– Теперь мне всё равно, всё равно!.. Потому что я люблю тебя, мой дорогой, моё счастье, мой ненаглядный!..

Она прижималась ко мне всё сильнее, и я чувствовал, как трепетало под моими руками её сильное, крепкое, горячее тело, как часто билось около моей груди её сердце. Её страстные поцелуи вливались в мою ещё не окрепшую от болезни голову, как пьяное вино, и я начал терять самообладание.

– Олеся, ради бога, не надо… оставь меня, – говорил я, стараясь разжать её руки. – Теперь и я боюсь… боюсь самого себя… Пусти меня, Олеся.

Она подняла кверху своё лицо, и всё оно осветилось томной, медленной улыбкой.

– Не бойся, мой миленький, – сказала она с непередаваемым выражением нежной ласки и трогательной смелости. – Я никогда не попрекну тебя, ни к кому ревновать не стану… Скажи только: любишь ли?

– Люблю, Олеся. Давно люблю и крепко люблю. Но… не целуй меня больше… Я слабею, у меня голова кружится, я не ручаюсь за себя…

Её губы опять долго и мучительно-сладко прильнули к моим, и я не услышал, а скорее угадал её слова:

– Ну так и не бойся и не думай ни о чём больше… Сегодня наш день, и никто у нас его не отнимет…

* * *

И вся эта ночь слилась в какую-то волшебную, чарующую сказку. Взошёл месяц, и его сияние причудливо пёстро и таинственно расцветило лес, легло среди мрака неровными, иссиня-бледными пятнами на корявые стволы, на изогнутые сучья, на мягкий, как плюшевый ковёр, мох. Тонкие стволы берёз белели резко и отчётливо, а на их редкую листву, казалось, были наброшены серебристые, прозрачные, газовые покровы. Местами свет вовсе не проникал под густой навес сосновых ветвей. Там стоял полный, непроницаемый мрак, и только в самой середине его скользнувший неведомо откуда луч вдруг ярко озарял длинный ряд деревьев и бросал на землю узкую правильную дорожку, – такую светлую, нарядную и прелестную, точно аллея, убранная эльфами для торжественного шествия Оберона и Титании. И мы шли, обнявшись, среди этой улыбающейся живой легенды, без единого слова, подавленные своим счастьем и жутким безмолвием леса.

Оберон – король эльфов (соответствует немецкому имени Альберих), супруг Титании. Впервые упоминается в старой французской поэме-легенде «Гуон Бордосский» [Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. XXIА. СПб.: Тип. И. А. Ефрона, 1897. С. 501]. Оберон и Титания стали персонажами комедии Уильяма Шекспира «Сон в летнюю ночь», и именно Шекспир популяризовал имя Титания, хотя оно было позаимствовано из поэмы Публия Овидия «Метаморфозы». В английском и ирландском фольклоре королева эльфов была безымянной [Прим. ред.]. По легенде Оберон часто изменял жене со смертными девушками, их ссоры влияли на дела людей и природные явления [Энциклопедия мифологии].

– Дорогой мой, а я ведь и забыла совсем, что тебе домой надо спешить, – спохватилась вдруг Олеся. – Вот какая гадкая! Ты только что выздоровел, а я тебя до сих пор в лесу держу.

Я обнял её и откинул платок с её густых тёмных волос и, наклонясь к её уху, спросил чуть слышно:

– Ты не жалеешь, Олеся? Не раскаиваешься?

Она медленно покачала головой.

– Нет, нет… Что бы потом ни случилось, я не пожалею. Мне так хорошо…

– А разве непременно должно что-нибудь случиться?

В её глазах мелькнуло отражение знакомого мне мистического ужаса.

– О, да, непременно… Помнишь, я тебе говорила про трефовую даму? Ведь эта трефовая дама – я, это со мной будет несчастье, про что сказали карты… Ты знаешь, я ведь хотела тебя попросить, чтобы ты и вовсе у нас перестал бывать. А тут как раз ты заболел, и я тебя чуть не полмесяца не видала… И такая меня по тебе тоска обуяла, такая грусть, что, кажется, всё бы на свете отдала, лишь бы с тобой хоть минуточку ещё побыть… Вот тогда-то я и решилась. Пусть, думаю, что будет, то и будет, а я своей радости никому не отдам…

– Это правда, Олеся. Это и со мной так было, – сказал я, прикасаясь губами к её виску. – Я до тех пор не знал, что люблю тебя, покамест не расстался с тобой. Недаром, видно, кто-то сказал, что разлука для любви – то же, что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает ещё сильней.

– Как ты сказал? Повтори, повтори, пожалуйста, – заинтересовалась Олеся.

Я повторил ещё раз это не знаю кому принадлежащее изречение. Олеся задумалась, и я увидел по движению её губ, что она повторяет мои слова.

Я близко вглядывался в её бледное, закинутое назад лицо, в её большие чёрные глаза с блестевшими в них яркими лунными бликами, – и смутное предчувствие близкой беды вдруг внезапным холодом заползло в мою душу.

XI

Почти целый месяц продолжалась наивная, очаровательная сказка нашей любви, и до сих пор вместе с прекрасным обликом Олеси живут с неувядающей силой в моей душе эти пылающие вечерние зори, эти росистые, благоухающие ландышами и мёдом утра, полные бодрой свежести и звонкого птичьего гама, эти жаркие, томные, ленивые июньские дни… Ни разу ни скука, ни утомление, ни вечная страсть к бродячей жизни не шевельнулись за это время в моей душе. Я, как языческий бог или как молодое, сильное животное, наслаждался светом, теплом, сознательной радостью жизни и спокойной, здоровой, чувственной любовью.

Старая Мануйлиха стала после моего выздоровления так несносно брюзглива, встречала меня с такой откровенной злобой и, покамест я сидел в хате, с таким шумным ожесточением двигала горшками в печке, что мы с Олесей предпочли сходиться каждый вечер в лесу… И величественная зелёная прелесть бора, как драгоценная оправа, украшала нашу безмятежную любовь.

Каждый день я всё с большим удивлением находил, что Олеся – эта выросшая среди леса, не умеющая даже читать девушка – во многих случаях жизни проявляет чуткую деликатность