Берингов пролив - Алексей Соломатин

Они вернулись к отелю. Максим остановил машину, вышел, открыл дверь Робу — без показухи, просто потому что так принято у людей, которые привыкли помогать гостям.

Катя задержалась у входа, не спеша прощаться. Ей явно хотелось продолжения — не как квеста, а как истории, в которой есть шанс что-то сохранить.

— Роберт, — сказала она. — Можно будет завтра взглянуть на документы? На то, что отец вам оставил. Я не ради любопытства. Иногда в таких бумагах… всплывают местные фамилии, места, которые вы не распознаете. А я могу.

Роб посмотрел на Ольгу. Тот самый момент, где нужно решить быстро: доверять или нет. Ольга кивнула едва заметно — и в этом кивке было не «давай», а «это разумно».

— Да, — сказал Роб. — Они в отеле. Давайте завтра. Где-нибудь в кафе. Я всё принесу.

Катя улыбнулась — довольная, как человек, который получил только что подарок.

— Отлично. Мы завтра на связи. А сегодня мы к родным в гости заедем. — Она посмотрела на Максима. — Поехали?

Максим уже был у машины.

— Поехали, — сказал он и махнул Робу рукой. — Не теряйтесь тут. Сарапул город спокойный, но если начнёте умничать — жизнь быстро объяснит, кто главный.

Роб хотел ответить что-то остроумное, но не нашёл. Просто кивнул.

Они с Ольгой поднялись в гостиницу молча. На лестнице пахло чистящим средством и чем-то домашним — то ли супом из кухни, то ли старой древесиной.

У двери своего номера Ольга остановилась.

— До завтра, — сказала она.

— Спокойной ночи, Ольга.

Она кивнула в ответ.

Он вошёл в номер, закрыл дверь и понял, что впервые за долгое время не хочет проверять телефон. Не хочет новостей. Не хочет контроля.

Он сел за стол, положил ладонь на папку с документами — как на живое — и услышал с улицы далёкий шум Камы. Не красивый, не романтический. Просто вода, которая идёт своим ходом, как и много лет назад. И от этого почему-то стало чуть легче дышать.

Глава 12. Догадки

Кафе было маленькое, с двумя окнами на Каму и вечной сыростью у входа: люди заходили, стряхивали с курток мартовскую воду, и запах мокрой ткани смешивался с кофе и жареным луком.

Роб сел так, чтобы видеть реку. Не потому что красиво — просто вода успокаивала, как экран с белым шумом. На Каме шёл тёмный лёд, рыхлый, как грязный сахар, и его тянуло течением, размазывая по берегам грязевые остатки.

Ольга выбрала стул в углу. Села спиной к залу — привычка. Поставила рядом с собой сумку, будто между ними и остальными должна быть граница. Роб достал из рюкзака папку и положил на стол перед Ольгой. Ту самую, толстую, из плотного картона, которую ему передал адвокат после похорон. Резинка на папке была уже растянута — как будто её снимали слишком много раз и всегда не в тот момент.

— Ты уверен, что хочешь это… при свидетелях? — спросила она, глядя не на него, а на папку.

— Это не совсем свидетели, — сказал Роб. — Это… люди, которые здесь живут.

— Ну окей. — Ольга коротко выдохнула. Она сняла резинку, открыла папку и стала разбирать бумаги так, как в архиве: быстро, чётко, без лишних жестов. Роб наблюдал за её руками. Ему не нравилось, что эти руки имеют право на его семейную грязь.

— Мы им сами предложили, — напомнил он. — Катя попросила.

— Я помню, — ответила Ольга, перебирая бумаги.

Её телефон на столе вдруг коротко завибрировал. Она даже не посмотрела. Просто накрыла его ладонью, как накрывают насекомое стаканом, и продолжила разбирать бумаги.

Роб сделал вид, что не заметил.

Официантка — девчонка с усталыми глазами — подошла почти сразу.

— Вам как обычно? — спросила она Ольгу, и это кольнуло: Ольга здесь уже успела стать «как обычно», хотя была здесь второй раз.

— Чай, — сказала Ольга. — Чёрный. Без сахара.

— Мне кофе, — сказал Роб. — И… что-нибудь поесть. Не знаю. Хотя нет — позже.

Официантка кивнула так, будто «не знаю» — самая частая просьба на свете.

— Может, перепечи? — бодро предложила она. — У нас есть фирменные, «Сарапульские».

— А что это? — с интересом спросил Роб.

— Удмуртские открытые пирожки, — улыбнулась официантка. — Есть с мясом, есть с капустой…

— Как интересно. Тогда с мясом, пожалуйста, — сказал Роб.

Официантка кивнула и быстро удалилась.

Ольга достала из папки ещё один пакет — плотный, с печатью и наклейкой. На конверте была аккуратная надпись по-английски: «For Robert. In case of…» — дальше размазано, как будто отец написал и передумал.

— Это что? — спросила Ольга.

— Это отцовские бумаги. Адвокат собрал. Я толком не разбирал. Там… много.

Ольга вскрыла конверт ножом для масла, не задумываясь, — спокойно, будто это не чужая жизнь, а просто упаковка. Достала несколько листов, сложенных пополам. Бумага была другая — не офисная, не современная. Толще, желтее. Почерк — неровный, будто рука дрожала или человек спешил.

Ольга прочитала первую строку глазами — и замерла. Не театрально. Просто остановилась, как останавливаются, когда ступенька становится шаткой.

— Что? — спросил Роб.

Она подняла на него взгляд. В глазах был не страх. Скорее злость. На то, что это существует.

— Тут… письмо, — сказала она. — И оно не тебе.

— В каком смысле?

Ольга не ответила. Провела пальцем по верхней строке — как по краю раны.

— «Сыну моему Фёдору…» — прочитала она тихо.

Роб почувствовал, как у него внутри всё сжалось, как будто слово «сыну» — это не от Ивана Харитонова для Фёдора, а про него. Он всю жизнь жил с ощущением, что отец писал письма всем, кроме него.

— Это от Ивана? — спросил он.

— Похоже, — сказала Ольга. — Но… — она перевернула лист и увидела на полях карандашные пометки, чужой почерк, аккуратный, церковный. На полях было: «Ново-Архангельск (ныне Ситка)» — как уточнение.

Роб не понял, почему его так раздражает эта приписка. Может, потому что кто-то уже трогал это до них. Может, потому что чужая рука уже пыталась «расшифровать» его семейную боль.

Дверь в кафе снова хлопнула. Вошли