Берингов пролив - Алексей Соломатин

— Ну здравствуйте! — Катя подлетела первой, стянула перчатки и сразу села, не спрашивая. — Мы чуть задержались, там на выезде… ну вы знаете.

— Мы не знаем, — сухо сказал Роб.

Катя даже не обиделась.

— Как впечатления от Сарапула? — спросила она, уже снимая с плеча рюкзак.

— Весенние, — ответила Ольга, не отрывая взгляд от письма.

Максим сел рядом, чуть отодвинув стул, чтобы не мешать проходу. Он кивнул Робу, кивнул Ольге.

— Привет. Не замёрзли?

— Мы же в кафе, — ответил Роб с улыбкой.

Максим усмехнулся. Катя уже заметила письмо.

— О! Это из тех документов? — спросила она и наклонилась так близко, будто собиралась понюхать бумагу. — Письмо?

Ольга убрала лист ближе к себе.

— Да, — сказала она холодно. — Сейчас прочитаю.

Катя откинулась на спинку, но глаза у неё горели.

Официантка принесла чай, кофе и тарелку с горячими перепечами. Роб откусил один — горячий, нежирный. Вкус был ни на что не похож. Другой, местный. Не как в Калифорнии. Не лучше и не хуже — просто другой. Как будто еда тоже имела национальность.

Ольга расправила листы, вдохнула и начала читать вслух. Негромко — так, чтобы слышали только они.

— «Сыну моему Фёдору. Я приезжал к тебе в последний раз. Ты не простил. Я понял и уйду на веки вечные…»

Катя перестала улыбаться. Максим опустил взгляд в стол.

Ольга читала дальше, медленно.

— «Но я оставил тебе то, что переживёт мою вину. Искупление моё дороже золота — в корнях…»

Роб едва слышно фыркнул — сам не понял, как это вырвалось.

— Дороже золота, — повторил он. — Серьёзно? Он это… он о чём?

— В конце девятнадцатого века слово «золото» не всегда про металл, — спокойно сказал Максим. — Это могло быть «ценнее всего», «главное».

— Он же с Аляски приехал, — вставила Катя быстро. — Там золото было вообще-то очень конкретное.

Максим кивнул, но лицо у него стало другим — задумчивым.

— Да. Вот это уже интереснее.

Ольга не дала им уйти в разговор. Она продолжила читать.

— «В Вятской губернии, на берегу Камы, в месте, где я родился и где ты не был, я родил диво, которое переживёт бумагу и камень…»

Роб поднял глаза на окно. Кама была здесь, за стеклом. Живая. Не из письма. Реальная. И от этого фраза «на берегу Камы» ударила сильнее, чем всё остальное.

Ольга сделала паузу. Катя уже дышала чаще, как перед прыжком.

— А дальше? — спросила Катя.

Ольга продолжила читать:

— «Семь невинных будут стоять, глядя на землю, где оклеветали их. Трое в стороне — те, что не сдались. Укажут они на место, куда два разбойника завели их ложью…»

Катя замерла. Роб видел: у неё в глазах что-то щёлкнуло — но она не сказала сразу. Она посмотрела на Максима. Тот нахмурился.

— Семь… трое… два, — повторила Катя тихо, будто проверяя сама себя. — Это же…

Она резко вскочила — стул скрипнул и едва не опрокинулся.

— Вот! — выдохнула она. — Вот оно, Мултанское дело!

Её палец дрожал над письмом в руках Ольги.

Роб поморщился.

— Подожди. Ты уверена? Или это просто… красивый набор чисел?

— Это не набор, — сказала Катя, уже стоя, уже не в состоянии сидеть. — «Семь невинных», «трое в стороне», «два разбойника» — это схема! Это… — она посмотрела на Максима, как на подтверждение. — Скажи ему, — словно не в силах сама говорить от эмоций.

Максим медленно отодвинул вилку.

— Похоже, — сказал он. — Очень похоже.

Роб почувствовал раздражение. Не от того, что они правы. От того, как быстро они присвоили себе письмо.

— Вы можете… сесть? — попросил он. — Это вообще-то…

Катя посмотрела на него так, будто он попытался выключить электричество.

— Я сяду, конечно, — сказала она и села. Но наклон корпуса был всё равно вперёд — как у человека, который готовится к драке.

Ольга снова посмотрела на письмо, и в этом взгляде было другое: она не искала загадку. Она слушала человека, который пытался оправдаться перед сыном и не смог.

— С самого начала, — сказала Катя, обращаясь к Ольге. — Пожалуйста. Я знаю в общих чертах, но… Робу надо с самого начала всё рассказать.

Роб хотел возразить. Но не смог. Потому что правда: он знал только слово «Мултан», как знает слово «Сибирь» человек, который никогда там не был.

Ольга не стала читать лекцию. Она взяла со стола салфетку, разгладила её ладонью и положила перед Катей, как чистый лист бумаги.

Роб машинально потянулся к чашке, но так и не сделал глоток.

— Слушай, — сказала Ольга, глядя на Роба. — Было убийство в мае 1892 года. Труп был обнаружен в таком месте, чтобы виноватыми выглядели те, кто там живёт. Потом эту версию раздули до «ритуального убийства», чтобы удобнее было. В итоге обвинили десять удмуртов, троих оправдали на первом суде, потом всё пересматривали. Важное тут — не «квест». Важное — что их публично сделали «дикарями-людоедами».

Катя кивнула и тут же добавила, как человек, который давно носит в себе чужую обиду:

— Их обвиняли, что они… людей резали по языческому обряду. Что они кровь пили. Понимаете? Это ж клеймо на целый народ.

Максим поднял руку.

— Катя, аккуратнее. Мы не знаем точно. Но факт: для местных это было как плевок в лицо на много лет, если не навсегда.

Роб смотрел на них и понимал, что у него внутри включается старый режим: «я слушаю чужой конфликт, не мой, я могу быть нейтральным». И тут же поймал себя на том, что нейтральность — это тоже позиция.

— Подожди, — сказал он. — А при чём здесь Иван? Письмо — сыну. Он же… не судья, не прокурор.

Ольга не ответила сразу. Она снова перевела взгляд на письмо, на строку про «искупление».

— Потому что он не про деньги пишет, — сказала она. — Он про попытку оплатить то, что