Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

Иначе говоря, черкесскими жареными пирожками нас не удивить. Но для меня эти чебуреки с адыгейским сыром неожиданно сыграли роль печенья мадлен: я вспомнил, что уже пробовал их много лет назад в гостях у университетского приятеля Аслана. Того самого, чье просроченное удостоверение я успешно предъявлял при входе в местные бары и клубы, пока мне не исполнился двадцать один год – питейный возраст в Америке. Аслан был меня на два года старше, а внешне мы и впрямь были похожи – оба чернявые, бровастые, так что у вышибал вопросов не возникало. Оно и немудрено: меня ведь всю жизнь принимали за кавказца. Правда, не за черкеса, а за грузина или армянина. Про черкесов же я, пока не познакомился с Асланом, знал только, что это одна из малочисленных народностей Северного Кавказа. Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Чечено-Ингушетия – все эти названия советских автономных республик сливались в одно смутное географическое пятно. В детстве я отдыхал с родителями в Адыгее – запомнил горы, адыгейский сыр, оказавшийся творогом, и адыгейскую соль, которую мама привезла в Москву в качестве отпускного трофея, а про самих адыгейцев – шовинистскую реплику папиного друга, с чьей семьей мы вместе отдыхали: «Адыгейцы? Да они же совсем дикие!» Но о том, что «дикие» адыгейцы и черкесы – один народ, я тоже не догадывался до знакомства с Асланом на первом курсе Университета Баффало.

Это уже потом я узнал, что адыги – не малочисленная народность, а многомиллионная нация, но девяносто процентов этой нации составляет диаспора, то есть те, кто никогда не бывал на исторической родине. Принудительное выселение адыгов в Османскую империю началось еще при Екатерине и достигло своего апогея при Александре II в последние годы Кавказской войны. В результате этнических чисток в те годы погибло до полутора миллионов черкесов. Сохранились свидетельства массового насилия над черкесскими женщинами и даже медицинских экспериментов на представителях «низшей расы». Все это осталось в исторической памяти народа как «цыцэкун» – слово, которым адыги обозначают свою национальную трагедию. Но для окружающего мира, по которому они рассеялись, их история покрыта мраком. Если про Холокост знают все, а про геноцид армян все или почти все слыхали хотя бы краем уха, то черкесский геноцид – не на слуху. Согласно американскому историку Уолтеру Ричмонду, это один из самых малоупоминаемых геноцидов в новейшей истории человечества. Но в наши дни, когда слово «геноцид» употребляется в основном в связи с войной в Газе, оказывается, что само определение этого слова требует уточнения и, возможно, расширения. При желании сюда можно отнести все известные случаи массовых жертв среди мирного населения в ходе военных действий или даже такие события, как убийство шестидесяти индейцев-осейджей в штате Оклахома, организованное местным нефтедобытчиком Уильямом Хэйлом. Новый список геноцидов, выложенный в Википедии с предуведомлением «это еще не все», кажется бесконечным, и в этом бессмысленном всеобъемлющем списке, как в братской могиле, погребены шесть миллионов евреев, полтора миллиона цыган, миллион армян, полтора миллиона черкесов.

Все эти трагические подробности черкесской истории я узнал не от Аслана, а много позже, когда познакомился с американскими черкесами, никогда не бывавшими на Кавказе, и, задавшись наивным вопросом об их происхождении, залез в интернет и стал читать. Аслан же был, как и я, родом из советского детства, и мы говорили с ним на одном языке. Вероятно, он и сам не знал многого – так же как я, например, не знал, что мой дедушка прошел через сталинский ГУЛАГ. Я даже не знаю, говорил ли мой приятель по-черкесски, но помню, что он гордился своим происхождением, называл себя «горским мальчиком» и уверял, что его, как настоящего горца, не берут никакие болезни. «Вот только желудок у меня слабоват, ничего не признает, кроме домашней пищи». Мне было любопытно, что является для него домашней пищей. Воображение рисовало сцены вроде той, которой открывается «Хаджи-Мурат»: «Жена Садо несла низкий круглый столик, на котором были чай, пильгиши, блины в масле, сыр, чурек – тонко раскатанный хлеб – и мед. Девочка несла таз, кумган и полотенце». То, что у Толстого речь шла не о черкесах, а об аварцах и чеченцах, не имело значения – в то время я не слишком вникал в эти тонкости. Но «Хаджи-Мурата» любил, как люблю до сих пор.

Стоит хоть немного углубиться в историю, и уже невозможно оторваться, столько всплывает интересного – не только трагического. Про шапсугов, абадзехов и убыхов (в прошлом могущественные адыгские народы, ныне почти исчезнувшие). Про убыхский язык, один из самых уникальных языков на Земле с точки зрения фонетики: 84 согласных звука и всего два гласных! И про нартский эпос, и про адыгский морально-нравственный кодекс, и про сложную религиозно-философскую систему под названием «хабзеизм», сохранившуюся по сей день, несмотря на исламизацию.

Но все это, как уже сказано, я узнал потом, а во времена университетской дружбы с Асланом я больше интересовался его двоюродной сестрой Жанной. Однажды она пригласила меня к себе в гости, но, как только я появился на пороге, ее отец, решив, что гость пришел к нему, а не к дочери, тут же прогнал ее на кухню, чтобы не мешала мужской беседе. Я попытался было возразить, что я пришел как раз в гости к Жанне и был бы рад, если бы она тоже с нами посидела, а не возилась на кухне. Но глава семьи ничего не хотел слышать: «Чтобы с нами посидела? Зачем? Она плохой собеседник. Зато готовит хорошо. Ты когда-нибудь пробовал нашу еду? А? Щипс пробовал? А? Знаешь, что это такое? Жанна, приготовь нам гедлибже! И коньяку нам принеси срочно! Понимаешь, у меня тут жена и три дочери, это значит, я окружен одними женщинами, это же свихнуться можно! Совершенно не с кем поговорить!»

Там я впервые попробовал блюда черкесской кухни: гедлибже, джешлибже, лягур щипс. Жанна, к которой я пришел в гости, провела весь день на кухне, а ее отец развлекал меня светскими беседами, из которых я узнал, что Фазиль Искандер был евреем. Я снова попытался возразить: насколько мне известно, он – наполовину перс, наполовину абхаз. Но отец Жанны снова не захотел ничего слышать и продолжал сокрушаться: