Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Послушайте, дружище, вы что-нибудь знаете об Эбене Куке, имевшем обыкновение называть себя Лауреатом Мэриленда?

– Эбен Кук? – Тот просветлел лицом. – Да как же не знать, сэр, это парень, который на пару с Биллом Смитом управляет борделем в Кук-Пойнте.

У поэта засосало под ложечкой; похоже было, что его вывод не так уж далёк от истины.

– Да, он самый. Но вы никогда его не видели, верно?

– На самом деле, сэр Бенджамин, я встречался с ним только раз, несколько дней назад…

Эбенезер нахмурился, поскольку был готов открыться.

– Говорите, встречались?

– Да, точно так, сэр, всего однажды, на том самом месте, где вы стоите. Совсем обычный на вид, ничего выдающегося. Сказывали, он искал сбежавшую из Молдена девку – одну из проказниц, знаете ли – но сам он мне точно об этом не говорил.

Кабатчик ухмыльнулся.

– Все мы отлично поняли, что ему нужна Девственница, и приди Кук несколькими днями ранее, мы бы направили его к ней. Но она к тому времени стала, знаете ли, миссис Буль, и чёрта с два кто-нибудь из нас отвёл бы его к жене Билли, пускай та и обычная шлюха. Хорошо, что рядом не было сэра Гарри…

В защиту характеристики, данной мисс Бромли, которую Эбенезер оспорил, кабатчик повторил: нет сомнений, что эта женщина – беглая проститутка из Молдена. Поэт не стал настаивать на обратном, поскольку не хотел оттолкнуть собеседника и был вдобавок застигнут тревожной мыслью: не могла ли Девственница Чёрч-Крика оказаться вовсе не мисс Бромли, а несчастной Джоан Тост? Некоторые детали истории определённо свидетельствовали в пользу такой догадки: умелая защита своего благочестия (разве не Джоан в ночь, когда он бросил её, предложила жить в Лондоне, соблюдая обоюдный целибат?); независимость девушки и общая крепость духа (которые никак не наводили на мысль о скромной мисс Бромли); её понятная ошибка, когда та приняла Билли Буля за Генри Берлингейма, и, увы, даже финальная сдача на милость индейцу. Но, может быть, самой изобличающей деталью был тот эпизод с истерикой, когда «мисс Бромли» настаивала, будто её зовут Анна Кук: Джоан, сошедшая с ума от отчаяния, отождествила себя не только в таверне, но и в сознании с тем лицом, чьё кольцо теперь носила; лицом, у которого, весьма вероятно, научилась безумной ревности – всё это поразило Эбенезера с силой безусловной уверенности, и от удара заныла совесть.

Однако его сиюминутная цель, какой бы пустячной ни казалась в сравнении, потребовала отложить эти умопостроения. Поэт передумал раскрывать свою подлинную личность и подошёл к делу с другой стороны.

– Честно говоря, меня заботит не Эбен Кук, я просто решил проверить, насколько вы, так сказать, сведущий человек. Я, дружок, чужой в этой Провинции, но говорят, будто спать здесь в одиночестве холостяку приходится не больше, чем в Лондоне, благодаря череде увеселительных заведений вроде Молдена. Мужчине естественно осведомиться, не является ли такой гостеприимный дом, как этот…

Он дал кабатчику домыслить фразу, глаза у того были весёлые, но головой тот качнул отрицательно.

– К сожалению, нет, сэр Бенджамин; старый сэр Гарри никогда не осмелится устроить здесь настоящий бордель – побоится, что какой-нибудь умник отжарит Генриетту, приняв за шлюху.

Поэт нехотя отказался от своей теории – правда, не без облегчения: постоялый двор не был борделем, иначе он не сумел бы выпутаться из своих расспросов.

– И всё-таки не хочу, чтобы вы решили, будто в Чёрч-Крике нет ничего подобного, – продолжил кабатчик. – Удивитесь ли вы, если я скажу, что вам следует обратиться к той самой леди, с которой вы нынче приехали?

– О, нет!

– Клянусь! – Он торжествующе просиял. – Её зовут Мэри Мангаммори, Странствующая Шлюха Дорсета – она теперь, понимаете ли, Мать-Настоятельница, и я поставлю входную плату на то, что она найдёт способ… Эй, посмотрите! Помянешь чёрта, а он тут как тут!

Эбенезер проследил за его взглядом и увидел, что Мэри вошла и обеспокоенно озирается. Поэт встретился с ней глазами, а кабатчик, когда та приблизилась к столу, объявил, что уходит, сердечно её приветствовал и, подмигнув, сказал, что сэру Бенджамину нужно обсудить с ней одно дельце.

– Я притворился, будто принял гостиницу за бордель, – пояснил Эбенезер, как только они остались наедине, и коротко поведал о своей гипотезе и её крахе.

– Спросили бы меня – обошлось бы без этой выдумки, – сказала Мэри. – Честное слово, мистер Кук, я не пойму, что нашло на бедную Рокси!

– Значит, ей ещё хуже?

– Ей впору в Бедлам!

Состояние самого мельника, продолжила она, осталось без изменений, но миссис Рассекс, столь далёкая от восстановления сил после ухода Эбенезера, неуклонно теряет рассудок, поочерёдно ударяясь, то в слёзы, то в брань, то в апатию; попытки Мэри отвлечь подругу рассказами о Генри Берлингейме и Билли Буле лишь спровоцировали новые вспышки; даже на Генриетту мать наорала и выставила из покоев.

– Мне кажется, её расстроили не вы, – заявила Мэри, – иначе зачем столь грубо обходиться с дочерью? Мало того, она будто разгневана на себя, как и на всех остальных: рвёт волосы, царапает щёки и проклинает день собственного рождения! Нет, мистер Кук, я как никогда уверена, что её глубоко потрясли дневные события, и ничего загадочного здесь нет, но боюсь, что ночью она совсем спятит и уже не оправится.

Эбенезера это не убедило, но он не сумел предложить более правдоподобную гипотезу. Поэт заказал два стакана пива и, когда Мэри закончила делиться новостями с завсегдатаями, поведал ей о своей твёрдой уверенности: Девственница Чёрч-Крика – это Джоан Тост. Сперва мисс Мангаммори фыркнула, но потом стала слушать изумлённо, озадаченно и, наконец, с растущим беспокойством.

– Мне нечем опровергнуть ваши слова, – признала Мэри в итоге, – хотя не пойму, с чего она прицепилась к имени Мег Бромли. Впрочем, оно не хуже любого другого, смею сказать.

– Я убеждён, что это она! – настоял Эбенезер, и на его глаза навернулись слёзы. – Боже мой, Мэри, каких ещё несчастий я не навлёк на эту девушку?! Господи, хоть бы мне удалось полететь к ней сегодня же ночью, чтобы молить о воздаянии! Святые небеса, хоть бы…

Выражение ужаса на лице женщины повергло поэта в ступор; она, как и кабатчик, глядела ему за спину по ходу речи и