Я в свою ходил атаку… - Александр Трифонович Твардовский

Тучки помнят свой шлях.

Неужели там что-нибудь

Зеленеет в полях?

На гнездовья те самые

За Днепром, за Десной

Снова птицы из-за моря

Прилетели весной?

На полянах ограбленной,

Поврежденной земли

Уцелевшие яблони —

Срок пришел – расцвели?

…Неужели запрятаны

Трупы в землю давно,

Крыши, окна залатаны —

И всему – все равно?

Люди счетом уменьшены,

Молча дышат, живут.

И мужей своих женщины

Неужели не ждут?..

…И что было – отплакано,

Позабыт его след?

И как будто, что так оно

И похоже. А – нет.

Нет!..

Не густо, не упруго, а напряженно.

–

Грезится вторая поэма о Моргунке[8] – Моргунок в год войны. Моргунке, когда-то бежавшем от колхоза и теперь теряющем его с приближением немцев. И он бежит со всеми, а может быть, остается в партизанах и все это очень сложно и честно.

–

Сидели мужики под липой старой,

Ронявшей лепестки,

На бревнах, у колхозного амбара

Сидели мужики.

Печально и задумчиво и строго

Как в день большой тоски,

Как будто бы собравшися в дорогу

Сидели мужики.

Кто три войны прошел, кто все четыре —

Не мальчики, седые старики,

Ответчики за все, что было в мире,

Сидели мужики.

Земля еще дышала паром, пашней,

День был, как добрый день.

И на дорогу от силосной башни

Ложилась тень.

Вдали-вдали гудел, гремел невнятно

Бой самый тот.

Сидели мужики. Им было все понятно,

Что будет через год.

Сидели мужики, а в той газете

Писалось так в тот день,

Как будто праздник был на белом свете

Для сел и деревень.

Сидели мужики. Стемнело, свечерело,

Тянуло от реки.

Сидели мужики, забыв про дело,

Сидели мужики…

–

В духе наброска к этой поэме попробую написать стихи к году войны. Хлеба, окопы, отступление.

–

Положение фактически таково, что если не сделаю невероятного по той части, в кот[орой] особенно слаб (звонить, добиться приема и т. д.), то с 22.VI – кошмар тыловизны.

19. VI Р.Т.

…Отцов и прадедов примета —

Как будто справдилась она:

Таких хлебов, такого лета

Не год, не два ждала война…

…От самой западной границы

По сторонам степных дорог

Такие ж точно шли пшеницы

За морем – море – на восток…

…Отцов и прадедов примета

Как будто справдилась она.

Война[9].

Дальше было бы о потоптанных хлебах, о противотанковых рвах, идущих поперек страны, последовательно пролегавших по ржи еще зеленой, по жнивьям, по осенней земле и т. д. Затем о песне, однажды слышанной на какой-то степной ночевке, во время отступления. Но сейчас нет сил продолжать – Теркин отвлекает.

20. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (телеграмма)

Назначен газету Западного Александр

22. VI

Выступление А.Т. на заседании военной комиссии СП СССР:

…Я понял, что товарищи интересуются тем, как мы работали непосредственно в коллективе газеты. Многим товарищам еще придется в дальнейшем попасть в газету, и они хотели бы иметь представление – как и что…

Постоянный «штатный» писатель – это вещь плохая, искусственная, и хорошо получается у тех, кто брал на себя только то, что полагается делать военному корреспонденту и всякому работнику. А то есть еще обозначения «литератор фронтовой и армейской газеты». Можно быть штатным комиссаром, штатным редактором, но штатный поэт – это ужасная вещь, и нужно, по-моему, ставить себя в такие условия, когда задания касаются только таких областей, в которых обязательность возможна. И есть другие примеры, когда человек оставался только поэтом – он рисковал, что ему придется делать все, что прикажет редактор, причем много, ежедневно, ежечасно. Но если человек строил свою работу как военный корреспондент, с выездами на передовые позиции, со встречами с людьми, его это, конечно, обогащало. Я глубоко убежден, что можно работать в армейской газете и знать людей не больше, чем находясь в Москве: все это зависит от интереса, инициативы самого работника…

27. VI А.Т. – М.И. Москва – Чистополь

…Это первое письмо из Москвы… Ты знаешь одно: «назначен в газету Западного фронта». А дело в том, что я, встреченный этим сюрпризом по приезде из Чистополя, оказал сопротивление. Решил, да и все вокруг (военная комиссия и т. д.) решили, что это перерешение глупое, бессмысленное, идущее вопреки всякому смыслу. Но приказ – приказ. Отменить его уже может только самое главное лицо, да и то не любят главные лица подрывать авторитет приказа… Итак, беда моя в том, что некий редактор захотел (из своего честолюбия) заполучить меня на место Суркова. Вот, мол, один от меня ушел, а на его смену идет похлеще еще… Как я все эти дни находил еще силы работать, сам не знаю. 20-го уже пришла за мной машина. Ортенберг ничего не мог сделать, т. к. Л.З. <Мехлис> был уже не лев. Я стал просить у моего нового начальника хотя бы пять суток на устройство дел. Он согласился с условием, чтоб я поехал с ним тотчас, а потом вернулся. Я поехал и увидел все то, что уже считал пройденным для себя этапом. И увидел, что этому человеку я нужен только для его личных мелких целей, как «фигура»… Я не могу передать тебе десятой доли той муки, которая подкатывает к сердцу, когда я подумаю о необходимости писать (чуть ли не ежедневно) какого-то «Гришу Танкина», начатого Сурковым. Ведь я давно уже не верю в эти фельетончики, давно хочу писать всерьез и давно уже понес из-за этого неприятности. Вот каковы дела. И надо было, чтоб в это самое время у меня явилась радостная мысль работать над своим «Теркиным» на новой, широкой основе. Я начал – и пошло, пошло. Когда я отделывал «Переправу», еще не знал, что впрягаюсь в поэму, и потом все сильнее втягивался, и вскоре у меня было уже такое