Я в свою ходил атаку… - Александр Трифонович Твардовский

17. VII Р.Т.

Большой срок – большие потери времени. Чтение «глав», поездка на место службы. Цветут липы. Чем более серьезно отдаешься работе, то более серьезно и остро ощущаешь происходящее. Иногда – подъем, сознание, что и ты хоть что-то, хоть «доброе слово» делаешь, иногда – горечь и неуверенность.

Занесена в красную тетрадку вторая глава – «Перед боем». Кажется, получилось, но слишком легко шла, почти без черновиков. Не поддаться б этому обольщению печальному.

Следующая – «Бой за дзоты» (по черновику старой).

В голове складывается наперед глава после «Гармони» и в «Госпитале». Потеря черной тетрадочки нервирует.

Отход из второй главы:

…К бою грудь на грудь сближая

Двух сторон войска,

Берега несет большая

Русская река.

Наша, русская с верховья

До морской волны.

Та, что мы отдали с кровью,

Кровью взять должны.

И за той родной рекою,

За полоскою одной,

Вот он, вот – подать рукою

Пленный край земли родной.

Он над берегом отвесным —

Горький край беды большой,

Онемевший, бессловесный,

Кровный, русский, да чужой[10].

22. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Сейчас позвонил Гроссман, что едет Зингер в Чистополь… Дела мои, кажется, имеют тенденцию улучшаться, т. е. в такой степени, что я смогу сделать свою работу. Меня, по-видимому, прикомандируют на два-три месяца к «Красноармейцу» (это журнал ПУРа), чтобы я там печатал поэму и имел возможность ее закончить. Это, скажем прямо, очень хорошо, тем более что печататься вещь будет и в других местах (думаю, в «Красной звезде»), а для работы будет большой простор… У меня остается восемь дней, а там я опять должен буду явиться в поезд и занять свою пыльную полку в тесном четырехместном купе, где четверо ребят, балдея от недогрузки, спят, читают Дюма и болтают, болтают, болтают. План свой я к первому не выполню, т. к. в ходе работы он разросся несколько. Но дело идет, скажу прямо, хорошо. Как только будет готова «первая часть» (вернее, книга), пришлю тебе с оказией экземпляр. Должно тебе здесь кое-что понравиться…

30. VII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…Судьба всех нас, всей страны еще никогда, даже в прошлом году, не была так условна. Если бы ты могла представить себе, в кругу каких мыслей мы живем здесь. Не буду говорить даже в письме с оказией…

…Лежит на подписи приказ о прикомандировании меня к ж[урналу] «Красноармеец». Это хорошо, как я тебе уже писал, с одной стороны, что я буду совершенно свободен в своих действиях и прочем, но плохо потому, что это прикомандирование (на два месяца) обязывает меня печатать Теркина в «Красноармейце», и только. Иначе говоря, вещь, которая так нужна сейчас, вместо того чтобы ей появиться быстро – день за днем – в большой газете («Правда», «Красная звезда», «Известия» – две последние наверняка возьмут), будет похоронена в недрах маленького и безвестного двухнедельного журнальчика. Обидно страшно, но и отказываться опасно. Ехать опять в поезде[11] – лучше – куда хочешь. Есть слабая надежда, что все устроится еще лучше. На днях должна быть читка моя в ПУ. Готово семь глав (кончая «Гармонью»). Если это понравится, то можно будет говорить обо всем…

11. VIII А.Т. – М.И. Москва – Чистополь (с оказией)

…На днях я должен выехать, все не соберусь – нет машины. Если общие дела будут получше, определенно смогу приехать в Чистополь.

Ты упрекаешь меня, что я отдал в журнальчик свою новую штуку. Милая, обидней ты ничего не могла придумать. Это до смешного обидно. Я просто руки опустил, когда встал перед дилеммой: либо журнальчик, либо возвращаться к Миронову, потерять всякую возможность работы и влачить отвратительно-указательное бытовое существование без просвета… «Красная звезда» с удовольствием взяла бы (на днях там напечатана «Баллада об отречении» – пришлась к моменту); «Известия» умоляли, но приказ есть приказ. Я писал, спешил, вот думал, что-то послышится мое… Сегодня читал по радио две новые для тебя главы, боюсь, что ты их не слыхала, – в 11 ч. утра. Но телеграфировать я не мог, т. к. был предупрежден только за день. На днях (до отъезда) прочту еще вступление и первую главу (это опять 19-минутное выступление), затем буду повторять кое-что, а затем, по-видимому, будет всю (в сокращенном варианте) читать Орлов. Дела <на фронте> трудные и грозные, время такое, что стыдно идти по улице в военной форме здоровому человеку. Нужно быть там, где самое трудное, а чем там поможешь?

12. VIII Р.Т.

Это будет скорее всего лирическая хроника – книга почти совершенно самостоятельных стихотворений, но идущих в какой-то внутренней последовательности. Главное – полная свобода. В обращении к старым персонажам и готовым мотивам и приурочении их к горячим событиям – что-то искусственное. А как бы, мол, воевал сейчас Григорий Мелехов? Кроме того, привлекает чисто лирическое, узкопоэтическое решение задачи. Теркина хватит для сюжетов, диалогов, анекдотов – и пр. материала войны.

12. VIII Р.Т.

Под вражьим тяжким колесом

Стонала мать-земля.

И бомбы, вспучив чернозем,

Дырявили поля…

И были той земли сырой

Края обожжены.

И кто-то первый был герой

И мученик войны.

В крови, в пыли шептал без сил,

Уже стонать не мог.

Уже не жить – попить просил,

Воды один глоток.

А где вода? И так умрет.

К тому и привыкать.

И это знала наперед

Его старуха мать[12].

8–15.VIII А.Л. – М.И. Москва – Чистополь

«Теркина» тебе посылаю. Ты будешь, конечно, разочарована, увидев эти подновленные прошлогодние стихи и несколько новых глав без единой сюжетной рамы, без людей, судьба которых последовательно проводилась бы в книге. Я прошу прощения, что называл это (за недосугом выбрать другое жанровое обозначение) «поэмой». Но мне плевать, поэма это или драма. Мне важно было сказать кое-что, попытаться найти форму современного занятного и правдивого по возможности повествования в стихах. Это столь свободная штука, что новые главы будут не только впереди, но и в середине, а некоторые отпадут. Я занят не книгой, а Теркиным. Наверно, будет написано много. Лучшее будет вытеснять худшее. И если в конечном счете что-то останется из всего этого, то и хорошо. Важно только не соскочить на газетную