О дивный тленный мир - Хейли Кэмпбелл

служивший главным судмедэкспертом Лондона и юго-восточной Англии, это одна из тех трагедий — наряду с крушениями поездов, массовыми расстрелами, пожаром от горящей спички, брошенной под эскалатор на станции Кингс-Кросс (каждую неделю я прохожу мимо таблички в память о жертвах), — которые произвели революцию[38]. Гибель сотен людей высвечивает серьезные недочеты системы, и приходится пересматривать отношение государства и корпораций к подготовке, риску, ответственности, вопросам здоровья и безопасности.

Мо тогда был молодым констеблем на другом участке и не занимался расследованием по делу «Маркизы», однако у него на полке есть подшивка материалов «Публичное расследование по вопросу опознания жертв крупных транспортных происшествий: отчет лорда-судьи Кларка». Он вышел через 11 лет после того кораблекрушения и позволяет понять, почему «круги по воде» расходились еще не одно десятилетие. Суть — в удалении кистей рук.

«Если бездомный — в те дни мы их называли просто бродягами — падал в Темзу и его вылавливали два-три дня спустя, труп уже успевал разбухнуть до неузнаваемости. В воде всегда так бывает», — объясняет Мо. Смерть, даже совсем недавняя, меняет внешний вид человека, поэтому полагаться исключительно на визуальное опознание невозможно и неразумно. В упомянутом отчете приведено мнение судебного патологоанатома Бернарда Найта, кавалера ордена Британской империи: даже близкие родственники часто сомневаются, ошибаются, отказываются узнавать, и это касается в том числе свежих трупов[39]. Под действием гравитации некоторые части тела сплющиваются при контакте с твердой поверхностью, тело раздувается и бледнеет, и все это в совокупности искажает черты, делает их незнакомыми. Когда в человеке угасает динамика — выражение лица, движения, взгляд, — сложно признать то, что остается.

В целом из Темзы выуживали людей того сорта, которые при жизни уже имели дело с полицией, поэтому их отпечатки пальцев имелись в базе данных и теоретически позволяли быстро провести опознание. Однако после пребывания в воде задача осложнялась: кожа у трупа покрывалась складками, как после долгого купания, и белела независимо от расовой принадлежности покойного. Отпечатки пальцев становились неразличимыми. «По этим причинам у утопленников отрезали кисти рук, — продолжает Мо, — и клали в сушильный шкаф в дактилоскопической лаборатории. Потом руки высыхали, и можно было снимать отпечатки пальцев».

В случае расследования кораблекрушения «Маркизы» эту тактику индивидуального опознания применили в массовом масштабе, причем в отношении тех, кого вряд ли дактилоскопировала полиция. Пропитавшаяся водой кожа теряла эластичность и начинала отслаиваться, дополнительно затрудняя процедуру, а в морге не было необходимого сложного оборудования — оно было в лаборатории в Саутуарке, где, в свою очередь, не было возможности работать с трупами. В итоге жертвам начали отрезать кисти, как обычным утопленникам.

Удаление рук породило целую лавину более серьезных проблем. Близких не посвящали в детали, и они не могли понять, куда делись эти части тела. В моргах, в свою очередь, не один год после кремации или похорон валялись по углам морозильных камер забытые руки. «Все добросовестно выполняли процедуру опознания, но с координацией у них было не ахти», — предполагает Мо. Его соображения находят подтверждение в расследовании Кларка. На 56 страницах разобран каждый шаг, приведший к решению отрезать людям кисти. Еще примерно 200 посвящено принципам, которыми надо руководствоваться в будущем: как опознавать тела, кто и какие полномочия имеет, как надо вести себя с семьями, лишившимися близких, что им надо говорить.

«Теперь у нас есть так называемый стандарт опознания. Обычно для этого достаточно ДНК, отпечатков пальцев, стоматологических данных — чего-то одного. Бывают, правда, ограничения и необъяснимые расхождения. Допустим, я вижу, что передо мной женщина, а из морга из-за загрязнения материала прислали мужскую ДНК. Тогда приходится рассматривать признаки всесторонне».

После кораблекрушения некоторым семьям разрешили увидеть своих близких, а некоторым в этом отказали. В похоронных бюро и полиции заявляли, что им было рекомендовано не допускать родных к трупам даже после настоятельных просьб. Ричард Шеперд узнал об этом лишь задним числом и предположил, что тот, кто принимал это решение, руководствовался ложным состраданием и был уверен, что от зрелища разложившихся тел родным станет только хуже. «Однако этот человек явно не понимал, что еще хуже их не увидеть», — заключает он в своих мемуарах Unnatural Causes[40] («Неестественные причины: записки судмедэксперта, громкие убийства, ужасающие теракты и запутанные дела»).

Я спрашиваю Мо о том, можно ли показывать трупы. Учитывая все эти фотографии, запретил бы он родным увидеть то, что видел сам?

«В Великобритании человек имеет право увидеть труп, — подчеркивает он. — Тело может быть прикрыто, и ты просто побудешь рядом. Или тебе покажут какую-то часть или лицо. Но мы имеем дело с происшествиями, которые вызывают высокую степень фрагментации. От жертвы могут остаться крохотные частицы, поэтому мы уже на ранней стадии сообщаем родным, что тело не в самом подходящем состоянии для осмотра. Однако мы объясняем причину, это не то же самое, что отказ».

Сотрудник по связям с семьями должен честно рассказать, в чем дело. После авиакатастрофы у родных уточняют, нужно ли их уведомлять всякий раз, когда идентифицирован новый фрагмент. Вы хотите, чтобы вам звонили, когда обнаружат сорок седьмую часть, или достаточно одного звонка, когда человек опознан? Кому-то могут предложить сохранить локон, кому-то — нет. Откуда взять волосы, если не найдена голова? Из-за нехватки останков бывает невозможно провести религиозные обряды. Если не говорить о ситуации правду, семьи этого не поймут.

«После катастрофы рейса MS804 в Египте я приехал на место, где хранились останки. Шестьдесят шесть человек уместились в три бытовых холодильника с пятью выдвижными ящиками. Самый крупный фрагмент был размером с апельсин, самое большое число фрагментов одного человека — пять. С точки зрения ислама это вызвало серьезные осложнения: семьи хотели совершить омовение, а речь там шла об образце тканей в лабораторной банке. И все же опознать человека, найти какую-то его часть очень важно».

Вернемся к дню открытых дверей. После перерыва на кофе на сцену вышла Гейл Данэм — дама около 75 лет с аккуратными волнами седых волос и целой коллекцией брошей на лацканах — и красивых, и довольно аляповатых. Она весь день сидела одна: от многочисленных представителей авиалиний ее отделяло несколько стульев, и она выглядела каким-то отклонением на фоне официальных костюмов. Данэм — исполнительный директор Национального альянса и фонда по авиационным катастрофам, который был создан родственниками выживших и погибших для повышения стандартов авиационной безопасности и выживаемости, а также поддержки семей жертв. В Kenyon не скрывали восторга от ее визита. Эта откровенная, обходительная женщина понимает, как функционируют авиалинии (она сама 27 лет проработала в American