Война - Андрей Сергеевич Минин

— Попытаюсь.

Ворота усадьбы открылись и из них стали выходить вояки. Патрульный убежал к себе на пост. Меня, судмедэкспертов, прокурорских, еще каких-то незнакомых людей в штатском подозвали к воротам. Монах, что нам махнул, сурово насупился и сказал следующее.

— О том, что увидите тут, молчать. Никому. Понятно?

— А что там?

— Пусто там. Все сбежали. Только трупы нам и оставили, собаки нечистые. А вам теперь разбираться с этим. Не знаю, — монах пожал плечами, — что там положено делать в таких случаях? Собирать доказательства, снимать отпечатки пальцев, фотографировать место преступления. Вы же следователи, не я. Лучше должны знать.

Я спросил.

— А чей это дом вообще?

— Бояр Чернозубых.

Я удивился.

— И они все мертвы?

Монах хмыкнул.

— Как же. Нет, конечно. Они и еще два десятка боярских и княжеских рода Российской Империи скрылись в неизвестном направлении. Сбежали, предав родину. А нам они оставили трупы слуг и случайных бродяг, которые или видели, что не нужно или просто понадобились им для каких-то черных дел. Это не ваша забота.

— Нам то, что делать?

Монах отчеканил.

— Свою работу.

Делай то, не знаю что. Бардак. Затушив уже вторую сигарету о железную урну, я пошел работать.

Прошел почти месяц, как я сижу на гауптвахте. Все это время меня держали в неведении, не допуская посетителей. Меня ни в чем не обвиняли, но и не давали свободы. Обо мне словно все позабыли. Был только один допрос в самом начале, где я в полной мере почувствовал на себе какого это ощущать, словно твою голову окунают в чан с расплавленным металлом. Отец Олег и не назвавшийся монах не стеснялись в средствах. Сходу, едва зашли в камеру, они сразу воздействовали на меня неизвестным мне образом. Соврать я просто не мог. Голова была ватной. Язык заплетался, и боль становилась просто невыносимой, стоило мне только попытаться юлить. Кажется, я кричал. Два часа они меня пытали, прежде чем уйти, оставив меня заблеванного на бетонном полу камеры и едва живого. Сволочи. Даже не извинились.

В себя я пришел не сразу, а как пришел — разозлился. Хотелось удавить сраных монахов. Злость переросла в яростные тренировки. Делать здесь все равно нечего и вместо того чтобы лежать на кровати, днями смотря в потолок, я тренировался. Умственный труд, сменялся обычными физическими упражнениями. Потом снова формы. Я пытался привести их все к идеалу и у меня получалось. Секунда на активацию и запитку. Я уже чувствовал, как мой дух дрожит и рвется. Еще немного и я перейду на третью ступень, которую давно жду. Еще с тех времен, как определил, что мачеха подливала мне ядреную химию в еду, из-за чего у меня был такой застой в тренировках.

Исподволь у охраняющих меня солдат я выяснил, что командира Налбата давно отпустили. Свое же будущее я видел в мрачных тонах. Еще мне не давала покоя тайна Глеба Калязина.

Я пробормотал себе пол нос его последние слова.

— Привет тебе от семьи.

Черт. Не может такого быть. Он что, от Смирновых? От мачехи? Она видимо окончательно сошла с ума? Во время войны запрещены все междоусобицы. Император не будет разбираться и с легкость в назидание остальным прервет род. Взрослых, детей, слуг, всех казнят. Что же там дома творится то а? Бес с ними. Как же неприятно на душе. Глеб... Глеб Калязин. Нет. Не помню я его. Откуда у него такая ненависть ко мне тоже непонятно. В этом деле одни тайны. Все это не давало мне покоя.

Ничего, я выдержу. Как проклятый, я продолжал тренироваться. Декабрь подходил к концу. У меня здесь, в этом подземном бункере, непонятно кем и для чего построенном окон не было и какой сегодня день, я определял по лампочке на потолке. Гаснет, значит, пришла ночь. Загорается — утро. Так я дни и считал. Если я ничего не перепутал, то до нового года осталось три дня. Я здесь уже полтора месяца как под стражей. Страшно... Говорить со мной отказываются, никого не пускают. Мне кажется, я уже начал сходить с ума. Случилось бы хоть что-нибудь! Я уже выл на серые стены, не зная чем себя занять. Едва сдерживал себя, чтобы не вырвать решетку и не попытаться сбежать. Злость приходилось снимать проверенным способом. Ужесточать тренировки, придумывая все новые и новые способы истязать свой разум и тело.

Фронт не молчал. Я постоянно слышал взрывы. Как дрожит земля и вибрирует бетон. Я должен был быть там, со своей ротой, а не здесь. Такие мысли до добра не доводили и я снова злился на поганых монахов и снова истязал себя в тренировках. Злость — плохой советчик.

По моему календарю, сегодня второе января. Я лег спать пораньше. Усталость навалилась неожиданно, и я просто отключился, едва прилег на жесткий топчан.

Вздрогнув, я проснулся. Сердечко билось, быстро-быстро, чуть не выпрыгивая из груди и с подрывом, словно оно готово остановиться в любую секунду. Я был весь в липком поту. Давление подскочило и я сел в кровати, не понимая, что происходит и почему кружится голова. Спрыгнув с неё на пол, я присел на корточки и приложил лоб к холодной бетонной стене. Это не помогло. Жар не спадал. Голова кружилась все сильней. Перед глазами все расплывалось. Все тело ломило.

Первая мысль — меня отравили.

Способности кудесника стали отказывать. Как бы я не пытался, я не мог наложить на себе ни одной известной мне исцеляющей формы. Они распадались еще на стадии формирования, отдаваясь звоном в голове и тупой болью в висках.

Сквозь звон в ушах, я услышал, как сверху кто-то спустился. Он остановился напротив моей камеры, выгнал заспанного караульного из помещения и, подтащив стул ближе, сел на него, наблюдая за мной через решетку. Разглядеть я его не смог, в глазах по-прежнему все расплывалось и двоилось. Я просто чувствовал его внимание и как он цепко меня рассматривает.

Чтобы прекратить эту ужасающую головную