Карнавал Безумия. Хроники саморазрушения в стиле панк - Миша Бастер

куртку из леопардового кожзама, и их оптом стали называть в панковской среде «гадюками дермантиновыми». Куртка эта потом появилась у Ганса; впрочем, даже я в ней немного походил, когда Игорь забыл куртку на свадьбе у Хирурга. Вернул, конечно. Но надо сказать, что к вещам был какой-то особый подход. Были вещи очень важные – как например, те же кожи, а к остальному относились пофигистически. Никто особенно о корысти не бредил, и все были вместе, не смотря на какие-то меломанские разногласия. Трудности и свободное времяпровождение объединяли. Помнится, и день рождения Сашин, который всей толпой справляли в банкетном зале. Тебя там еще шваброй уборщица пыталась огреть за сломанный сортир.

М. Б.: Что!? Это поклеп… Я просто самым заметным оказался – или самым крайним. Хотя чего там, меня вообще постоянно с кем-то путали. Потому что я по привычке носил с собой несколько смен одежды в рюкзаке, периодически давая ее кому-то поносить. Просто я всегда был готов или зависнуть в городе на несколько дней, или вовсе подорваться куда-нибудь с проезжими маргиналами, которых в этот период стало достаточно много.

Л. У.: Ну значит, просто крайним оказался, наверное… Но недолго нас там терпели, и акции вандализма продолжились на улице. Причем, отметь, рестораны и банкетные залы, парки культуры и дискотеки в тот период были единственным местом отдыха (!) советских граждан. Туда же, собственно, маргиналы и потянулись; причем все акции были на грани фола, но с куражом старались палку не перегибать. Просто расшевеливали весь этот муравейник, получая свою дозу адреналина и бодрости. К тому же выездные кадры автоматически становились звездами районного масштаба, поскольку владели и нужной модной информацией. Да и просто веселили окружающих, подавая пример неподконтрольности. К тому же, если что, могли осадить не только гопоту, но и дружинников с ментами. Всему этому способствовало развитие фольклора: гремучая смесь городского-подвального и модно-меломанского. Представители продвинутых субкультурных кругов вносили свою лепту в виде умных словечек и оборотов. Которые тут же переиначивались и брались на вооружение в общении с достаточно агрессивной московской «общественностью». Всё, конечно, сопровождалось психопатично-суицидальной клоунадой и, если честно, тормозов не было у многих.

Правила советского общежития отвергались напрочь. Особенно когда начался жесткач, и подобных элементов стали прессовать милиционеры. А когда появились «любера», так и вовсе начали шлифоваться циничные подходы к решению вопросов. Как раз пошли концерты, на которых набиралось с десяток человек, – и после таких концертов народ бодрым шагом разряженных клоунов шел на Арбат выплескивать эмоции.

М. Б.: Умереть хотелось по-быстрому?

Л. У.: Что ты спрашиваешь? Всем было по барабану, хотя бы потому, что просто не существовало иного мира, кроме тусовочного. В котором вся окружающая действительность была более-менее разложена по полочкам и имела смысл. Да и никто особо за себя лично не переживал. Обычно где-то в середине Арбата нас окружали?

М. Б.: Ближе к началу, где «Жигули», или возле театра Вахтангова. Там тоже были боковые отходы. Как бы не совсем дураки там присутствовали, но тягаться с психопатами было малопродуктивно.

Л. У.: Как обычно, все стояли и кричали друг на друга, но моральный перевес был понятно где. Да и сказать, что там прям богатыри были, тоже нельзя. Ну, тявкнули «панки, фашисты!» и что? Выходил такой солидный Алан и, cближаясь и шевеля своими гитлеровскими усами, отвечал: «Нет, ребята, мы не фашисты. И даже не панки. Мы – мормоны…» И, пока там чего-то в голове калькулячилось, бдыц первому попавшемуся под руку по черепу. Над потугами переговорить на блатняке просто ржали. Подготовка была и шлифовалась на гопоте.

Простой пример: Леха-ЦРУ идет домой один, навстречу гопников штук пять. Тормозят, начинают что-то спрашивать, а потом, оглядевшись по сторонам, начинают его оскорблять, как им кажется: «Ты, чмо!» В ответ с улыбкой: «Да, я чмо». Недоумение. «Ты что, козел?» В ответ: «Да, я козел. Какие-то вопросы еще есть?» И так же с улыбкой и видом полного превосходства удаляется. Такая форма обезоруживающего самоироничного цинизма. А мог бы запросто в бубен закатать.

Да, фольклор и общение былио развитым. И все это шлифовалось в постоянных попытках довести друг дружку до белого каления. В квартире у Алана, который до этого часто тусовал на «Парапете», где было много боевых металлеров из бывшей фанатской среды, помнится, часто звучали боевые мантры типа «Как заслышал Tuch to Much – в руки колья и ***чь!» И тому подобное…

М. Б.: А Хэнка, наверное, можно обозначить как проводника идей местного масштаба?

Л. У.: Ну да. Через него приходило достаточно много музыки и гона – как оно всё, по его мнению, должно было быть во вселенной устроено. Мы с ним, помнится, хотели устроиться в цирковое училище. Нас с ним еще от психдиспансера отправили научиться хоть чему-то. Пошутил, по-шу-тил… В цветовое, такое специальное училище для инвалидов. В общем, хоть как-то нас хотели задействовать. А когда мы проходили практику, выводили цветы-мутанты в оранжерее Ботанического сада.

Я потом после этого еще в театральное училище ходил пару раз. За рампами… Они мне гораздо нужнее, чем им, были. Меня потом Хэнк за это определил работником по сцене и звукооператором у «Чуда». Но внутри уже все зудело и хотелось своего выплеска. А до «Уксус Бэнда» был еще один промежуточный вариант, его мы и репетировали в школе. Назывался он «Унитазный кифоз». Ну, кифоз – это искривление позвоночника: то самое явление, которым пугали в школе особо вертящихся на уроках учеников. Поскольку мы уже тогда деэстетствовали, я взял словарь потолще и нашел слово помудреней. Но этот проект продолжения особо не имел. К тому же стоит отметить, что с репетиционными базами и инструментами была беда полная. Все ДК-шки были забиты какими-то лабухами и хиппями; пионерские точки – школьными группами. Никого это не останавливало. Тем более для того, что воспроизводилось, много репетировать и не нужно было. Подход джазовый такой, с элементами вандализма. Все это было еще до открытия рок-лаборатории в Горбушке; и если удавалось с кем-то чудом договориться, то недели на две – потом гнали взашей. Возможно, в этом было основное отличие нашего города от других. При таком обилии домов и строений все было либо кем-то прихвачено, либо поднадзорно, либо оккупировано токсикоманами. Сложности были, но уже в 86-м году была тусовка, состоящая частично из музыкантов «Субботника» и нас с Рином. Гельвин тоже хотел участвовать, но на этот период выпал из поля зрения. И мы лазили по концертам, где