Карнавал Безумия. Хроники саморазрушения в стиле панк - Миша Бастер

М. Б.: Было это в ДК МГУ, где вы и были аттрибутированы нашей ирокезной уже тусовкой как «комнатные панки», у которых было название группы, но не было концертов.

Л. У.: Ну, что-то уже было, чему Хэнк дал название «Уксус Бэнд»… Немного позже в знаменитом, тогда еще печально, пивняке «Алешкино» был все же дан первый концерт. Место было понятным; возле входа просто была лужа крови, а на концерте – немалое количество тушинских меломанов и делегаты из «местного районного собрания». Дима с «Субботником» там тоже был со своей программой, и взаимопонимание с публикой было достигнуто с первых же аккордов. До того момента, как распоясавшийся Нищий показал публике оголенные… чресла. Местные делегаты приняли это на свой счет, и возле пивняка чуть было не состоялся финал нашего дебюта. Но Артем с Нищим нас тогда отмазали, поскольку сами были местными – а это было козырем в подобных переговорах.

Отыграв этот концерт и получив статус полноценной группы, мы тут же обросли легендами. Наши перспективы прояснились. Слухи значили много и распространялись молниеносно. Но концертов почему-то организовывалось мало, а самостоятельно их сделать вообще не получалось. Только вылезешь из дома – тут же облавы, погони. Но уже появилась рок-лаборатория, которая прихватывала площадки и вошла в клинч с самодеятельными организаторами. Вся эта возня не радовала, но хотелось базы и мы поперлись в 87-м году в Лабораторию, куда уже вписалась «Амнистия». Трудно понять, почему нас туда приняли, но нам был приставлен помогать Скляр. Чем помогать – не понятно, потому что база у нас-таки уже была.

Скляр тогда вообще как-то очень тянулся к панк-салону и модным течениям, дружил с Круглым и даже каким-то образом уговорил тусовку сняться у него в клипе. По тем временам, когда по городу шел чуть ли не террор против хардкора и слово «панк» будоражило умы ветеранов и ветеринаров, съемка клипа с панками выглядела достаточно фантастично и не менее подозрительно. Вроде как панками числились вы, – ну, или мы, – а Александр как-то хоп… и революция у него свершилась! Но это все никого не парило, потому что вскоре нам дали поиграть в малом зале Горбуново, и публика закономерно была погружена в шоковое состояние. Я повторил подвиг Нищего, но без такой брутальной концовки мероприятия.

Ну и всё. В списках вроде значились, ходить туда ходили, а концертов больше не было. Причем лично мне навсегда стало понятно, чем они все там занимаются. Когда же я полез в шкаф посмотреть на литовки, то с удивлением обнаружил там тексты не только рок групп. Это как раз там какая-то студия звукозаписи планировалась. В общем, наш вид оттяжки оказался передовым. Все, видимо, ждали какой-то специальной музыки, хе-хех…

…Хотя, вот та же «Амнистия» поменяла формат и пребывала в рамках Лаборатории вплоть до отъезда в Данию. А наша поэзия с уличными реалиями и «секспистоловщшиной» оказалась не к месту. Да и отношения с властями стали уже предельно обострены. Уже после школы я попал на заметку к исследователям человечесткой психики, которым казалось даже в середине 1980-х, что в мире причин для беспокойств не существует и протестовать незачем. По-своему они были, конечно, правы; да и успокоительное у них было всегда под рукой – но реалии показали обратное. К тому же их очень увлекал процесс поиска отличий от советского образа жизни, и общий язык мы в принципе находили. Но загреметь в дурку в тот период было запросто; а панкам, с их эпатажным вскрыванием рамок дозволенного и стебом всех проявлений идиотизма, так в первую очередь: не вписываешься в народ и буянишь – пройдемте на собеседование. А если к тому же иностранной музыки наслушался, – типа, поэт и на сцену рвется – так это сразу ПСО. Что в расшифровке звучало как «потенциально социально опасный». И это не смотря на то, что с 1984 года ситуация сама по себе напоминала клиническую. Кстати, это все отразилось и на текстах, и на названиях многих групп того времени. Те же «Э.С.Т.» или «Клиника». Стебали ситуацию многие, но тем, кто попадал под термин «панк», доставалось особенно из-за заметности и чудачеств. Вам, я думаю, не меньше перепадало.

М. Б.: За всех не скажу, но мне скучать было некогда. Это отдельная тема. К тому же реально дресскодированных и информационно подкованных было мало. По сравнению с тем же Питером того же периода – единицы. Я сужу не по квартире Алана, где был проходной двор для многих известных ныне деятелей и тусовка в десяток человек, выбиравшаяся на рейды в город.

Просто уличных панк-рокеров было мало. И каждый стоял на своей позиции со своими причинами и историей. Но меломания, дресс-код и жажда приключений объединяли. Я не знаю, как развивалиась бы события, не будь этого прессинга на внешний вид. Но если бы те усилия, которые были затрачены на погашения и учет всего этого праздника непослушания, были затрачены на поддержку той же молодежи, то кто его знает, как развернулась бы история. По крайней мере, «ирокезного периода» могло и не случиться: когда начали прессовать просто за короткие прически и бритые виски, то, естественно, подростки начали выбривать себе ирокезы. Здесь как раз мы по времени с ленинградскими и эстонскими товарищами по несчастью и подравнялись. Даже еще не зная друг друга в лицо, хотя выезды в Питер случались достаточно часто – и там выплескивалось то, что в Москве было попросту невозможно. Тут ведь все жестко было; сережки из ушей рвали детишкам и забивали не только в подворотнях, но и в отделениях. Поэтому постоянно велись какие-то обсуждения по поводу уровня радикализма, которые закономерно привели к выводу, что если он достаточно высок и агрессивен, то можно все.

Но, конечно же, можно было не все; и на улице выхватывалось достаточно, чтобы понять это сразу же. Но рамки продавливались шаг за шагом. Я сам до 86-го года об ирокезах и не думал. Мне достаточно было той формы, которая уже была, и то, что я успел подсмотреть на концерте в ДК Каучук у Sielun Veljet. Это было как раз то, что нужно, чтобы отделить себя от всех – начиная с пэтэушных металлистов и заканчивая снобами-ньювейверами. А потом пошло-поехало, все на ход ноги и втихую от родителей. Я тогда учился в худшколе после образовательной и, говоря дома, что был в школе, а в школе еще что-то, активно лазил по всяким мастерским пожилых художников и прочим скоплениям