Русский Харьков - Станислав Александрович Минаков

Литературовед Лев Аннинский отмечал, что в 1933 г. отец М. Кульчицкого был арестован «за сокрытие дворянского происхождения, каковое (сокрытие) объяснил следователям так: революция отменила сословия, и он просто не придал значения странным пунктам анкеты. При всей внешней верноподданности такой довод отдавал тонкой издёвкой, и арестанта отправили на Беломорканал, а затем в ссылку, куда к нему на свидание допустили со временем и сына. Сын вывез из поездки поэтически изваянный карельский пейзаж, стихотворение появилось в журнале «Пионер», и это стало первой публикацией Михаила Кульчицкого».

Освободили Валентина Михайловича в 1936 г. «за отсутствием состава преступления», но проживать в больших городах ему не разрешалось. Он снял комнату в Белгороде, в 80 км. Однако в 1937 г. вернулся в Харьков и снова работал юрисконсультом, до самой войны. По свидетельству Петра Горелика, друга поэта, «арест отца помешал Михаилу поступить после школы в военное училище».

Вскоре после открытия харьковского Дворца пионеров, первого в СССР, Михаил стал посещать литературный кружок, руководимый Григорием Гельфандбейном, который спустя многие десятилетия будет рассказывать нам, молодым харьковским поэтам 1980-х, как общался в Харькове ещё с Хлебниковым и Петниковым. В знаменитом Дворце пионеров Кульчицкий близко сошёлся со Слуцким.

Поработав после окончания школы чертёжником на тракторном заводе, Кульчицкий поступил в Харьковский государственный университет, а затем перевёлся в Литинститут имени Горького в Москву, где они вместе со Слуцким учились на семинаре Сельвинского.

Эти «мальчики Державы», как очень точно назвал свой литературоведческий цикл о поэтах Л. Аннинский, были, безусловно, людьми пламенно советскими:

И пусть тогда

на язык людей

всепонятный —

как слава,

всепонятый снова,

попадёт

моё

русское до костей,

моё

советское до корней,

моё украинское тихое слово…

Или вот:

Как в девятнадцатом —

от Украины – к Сибири

проползли,

пробежали,

пропАдали вы —

от Польши к Японии

нам родину ширить…

Показательна и такая реплика:

Мы запретим декретом Совнаркома

Кропать о Родине продажные стишки.

В 1941 г. Михаил ушёл на фронт рядовым в один из истребительных батальонов. Он всё же стал офицером – окончив по ускоренной программе Московское пулемётно-минометное училище. В звании младшего лейтенанта 26 декабря 1942 г. был направлен на Сталинградский фронт. Да-да, в тот самый день и написано выше приведенное знаменитое стихотворение «Мечтатель, фантазёр, лентяй-завистник…».

Семья в это время находилась в оккупированном Харькове. 25 августа 1942 г. Валентин Михайлович попал в немецкую облаву, а затем в тюрьму, где подвергался истязаниям и заболел тифом. Скончался 10 декабря, о чём сын-поэт так и не узнал.

«С такими лицами в наше время погибают», – вспоминал о Кульчицком поэт-фронтовик Давид Самойлов (по паспорту Кауфман), автор статьи «Кульчицкий и пятеро». (Почему пятеро, критик находит ответ у Николая Глазкова: «А рядом мир литинститутский, где люди прыгали из окон и где котировались Слуцкий, Кульчицкий, Кауфман и Коган».)

Долго ходили слухи, что Кульчицкий всё ж не погиб. Его друг Слуцкий, служивший в военной прокуратуре, даже наводил справки в Смерше. Потом он напишет: «И я, как собака, вою / Над бедной твоей головою…»

«Сам Кульчицкий настроен иначе, – пишет Л. Аннинский. – Ему весело! Поднявшись дежурить на крышу во время немецкого налёта, он выбрасывает в ящик с песком зажигалки и – пляшет! «Я самый счастливый человек на свете» – эту его фразу запоминают мемуаристы. Надо соединить это самоощущение с самой ранней фразой в его поэтическом архиве, в 15 лет написанной: «Не моя ли каштановая голова поднялась над чёрной войной?» – тогда трагедия обнажит свою логику, не вместимую ни во что, кроме великих стихов».

Ещё в 1989 г. харьковская общественность добивалась увековечения памяти Кульчицкого в названии одной из улиц. Тот же доброхот М. Красиков, к слову, подготовивший совместно с сестрой поэта О.В. Кульчицкой к изданию сборник Михаила Кульчицкого «Вместо счастья. Стихотворения. Поэмы. Воспоминания о поэте» (Харьков: Прапор, 1991) с оформлением белгородского графика Станислава Косенкова, почти сразу ставший библиографической редкостью, писал к девяностолетию поэта: «Двадцать лет спустя мы предлагаем вновь вернуться к этому вопросу».

И вот, решением горсовета в 2012 г. улица Кульчицкого появилась!

Верится, что когда-то Харьков дождётся и памятников друзьям-поэтам, молодым фронтовикам Великой Отечественной Кульчицкому и Слуцкому.

Борис Чичибабин: «Я на́ землю упал с неведомой звезды…»

Поминальное слово в Чичибабин-центре, куда мы по традиции отправлялись с харьковского морозного кладбища 9 января, в день рождения поэта, начиналось обычно с чтения именно этого стихотворения Бориса Алексеевича, написанного в 1980 г.

Я на́ землю упал с неведомой звезды,

с приснившейся звезды на каменную землю,

где, сколько б я ни жил, отроду не приемлю

ни тяжести мирской, ни дружбы, ни вражды.

….

Что делать мне, звезда, проснувшись поутру?

Я с ближними в их рай не мечу наудачу,

с их сласти не смеюсь, с их горечи не плачу

и с ними не игрок в их грустную игру.

….

И как мне быть, звезда, на каменной земле,

где телу земляка люба своя рубаха,

так просто обойтись без воздуха и Баха

и свету не найтись в бесколокольной мгле?

Как жить мне на земле, ни с чем земным не споря?

Да будут сны мои младенчески чисты,

и не предам вовек Рождественской звезды,

откуда я упал на землю зла и горя.

Стихотворение является эпиграфическим к судьбе поэта, хотя написано им в 57 лет. Эти строки очерчивают, самоопределяют феномен, носящий имя Борис Чичибабин.

Некоторые, в частности поэт Александр Межиров, называли его гениальным графоманом. Не буду спорить с мнением Александра Петровича, чьи стихи высоко чту. С одной стороны, лично я не вижу в этом спорном суждении ничего уничижительного. С другой – в конце концов, история сама определит место каждому. В знаменитом стихотворении «Сними с меня усталость, матерь Смерть» (1967) Чичибабин воскликнул: «Одним стихам – вовек не потускнеть. Да сколько их останется, однако!» Действительно, никто не знает судеб, в том числе судеб поэтических строк.

Уроженец Кременчуга воспитывался в