Кавказский отчим. Девочка монстра - Ульяна Соболева

— Я предлагаю здравый смысл, — ответил Рустам. — Мы не можем жить здесь всю жизнь. Дети болеют, женщины…

Камран встал, подошел к нему. Движения медленные, как у хищника, выбирающего момент для атаки.

— Продолжай. Что с женщинами?

— Они не приспособлены к такой жизни. Им нужна медицина, нормальные условия…

— А ты, значит, за них переживаешь?

— Переживаю за всех нас.

Камран усмехнулся. В этой улыбке не было ни капли тепла.

— Знаешь, что я думаю, Рустам? Я думаю, ты трус. Ссыкло, которое готово предать всех ради собственной шкуры.

— Это не так…

— Не так? Тогда докажи.

— Как?

— Заткнись и больше не открывай рот.

Но Рустам не заткнулся. Он продолжал говорить о необходимости переговоров, о том, что федералы могут пойти на сделку… И тогда Камран достал пистолет.

— Я сказал — заткнись.

— Камран, ты не можешь просто…

Выстрел. Один. В голову. Рустам упал, как подкошенный. Кровь растеклась по каменному полу старого дома. Все замерли. Дети заплакали, женщины закричали. А я стояла и смотрела на труп человека, который минуту назад был живым.

— Кто-нибудь еще хочет обсудить капитуляцию? — спросил Камран, обводя взглядом остальных.

Все молчали.

— Отлично. Тогда уберите это, — кивнул он на тело. — И больше не заставляйте меня повторять простые вещи.

Вечером, когда тело похоронили на горном кладбище, а все разошлись по своим углам, я подошла к Камрану. Он сидел у костра и чистил пистолет.

— Зачем ты его убил? — спросила я.

— Потому что он был слабым звеном.

— Он просто высказал мнение.

— Опасное мнение. Такие мнения заразны.

Я села рядом, смотрела на огонь. Пламя плясало, отбрасывая причудливые тени на стены разрушенного дома.

— Камран, мы не можем жить так вечно.

Он перестал чистить пистолет, посмотрел на меня.

— Ты тоже хочешь сдаться?

— Я хочу понимать, что происходит. Сколько мы будем прятаться? Месяц? Год? Всю жизнь?

— Сколько потребуется.

— А если федералы нас найдут?

— Тогда будем воевать.

— До смерти?

— До победы.

В его глазах горел огонь фанатика. Человека, который готов умереть, но не сдаться.

— А если победы не будет?

— Будет. Потому что я не знаю, как проигрывать.

«Он не знает, как проигрывать. Вот в чем его сила и одновременно слабость».

— Камран, а что, если мы действительно попробуем договориться? Найти компромисс?

Он встал, подошел ко мне. Нависнул сверху, и в лунном свете его лицо выглядело демоническим.

— Ты предлагаешь мне сдаться?

— Я предлагаю подумать о будущем.

— О каком будущем? У преступников нет будущего. Есть только настоящее. И ты не понимаешь одного. Преступники не только мы… А и те, кто стоит по другую сторону. Ты думаешь там закон? Черта с два. Там ублюдки, которые хотят чтоб я торговал наркотой, хотят использовать мои каналы, мою землю и моих людей. А когда я отказал нас решили уничтожить. Никто не пойдет на компромисс. Поняла? Так что нет будущего, ясно?

— У всех есть будущее…

— Не у всех. Не у таких, как я.

Сел обратно, продолжил чистить оружие.

— Знаешь, в чем разница между мной и такими, как Рустам? Он думал, что можно откупиться. Что федералы согласятся на сделку. А я знаю — они хотят моей головы. И ничего другого им не нужно.

— Почему ты в этом так уверен?

— Потому что знаю. Я мешаю. Стою между ними и желанной прибылью. Это не федералы пойми? Это свое подразделение мафии. Они работают на Желобкова… Полковника Желобкова. И у него свои связи с наркотрафиком. Так что или они нас или мы их. Отсюда только один выход если они сдохнут — мы уйдем.

— И ты не раскаиваешься?

Засмеялся. Коротко, без веселья.

— Раскаиваться? За что? За то, что выжил в мире, где выживают только сильные?

— За то, что убивал невинных людей.

— Невинных? — Он посмотрел на меня с удивлением. — Ты думаешь, я убивал невинных?

— А разве нет?

— Каждый человек, которого я убил, заслуживал смерти. Каждый был либо врагом, либо предателем, либо тем, кто причинял боль слабым.

— А Рустам? Он тоже заслуживал?

— Рустам был трусом. А трусость в моем деле — это приговор.

«Приговор. Он выносит приговоры людям и сам же их исполняет».

— А я? Если завтра я скажу что-то не то — тоже получу приговор?

Камран перестал чистить пистолет. Долго смотрел на меня.

— Ты — другое дело.

— Почему?

— Потому что ты моя.

— И что это меняет?

— Все. Я могу простить тебе что угодно. Кроме одного.

— Чего?

— Предательства.

— А что ты считаешь предательством?

— Попытку сбежать. Связь с другими мужчинами. Попытку сдать меня властям.

— А если я просто захочу уйти? Честно, открыто?

— Не отпущу.

— Даже если я буду несчастна?

— Даже если будешь несчастна.

— Почему?

— Потому что без тебя я сойду с ума.

Слова вырвались у него сами собой. Он тут же замолчал, как будто сказал что-то лишнее.

— Что ты сказал?

— Ничего.

— Ты сказал, что без меня сойдешь с ума.

— Оговорился.

— Не оговорился. Ты это имел в виду.

Встал, отошел к краю площадки. Стоял спиной ко мне, смотрел на горы.

— Камран, обернись.

— Не хочу.

— Обернись и посмотри на меня.

Медленно повернулся. На его лице была боль — сырая, первобытная боль загнанного зверя.

— Что ты хочешь услышать? — спросил он.

— Правду.

— Какую правду?

— О том, что ты чувствуешь.

— Я не чувствую. Я просто хочу.

— Чего хочешь?

— Тебя. Всю. Навсегда.

— И что готов ради этого сделать?

— Все. Абсолютно все.

— Даже убить меня, если я попытаюсь уйти?

Долгая пауза. Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде была такая тьма, что по спине пробежали мурашки.

— Да, — тихо сказал он. — Даже убить.

— Почему?

— Потому что если ты будешь с другим, это убьет меня. А если я умру, то не хочу умирать один.

«Если я умру, то не хочу умирать один. Вот она, логика одержимого человека».

— Ты психопат.

— Возможно.

— Тебе нужна помощь.

— Мне нужна только ты.

Подошел ко мне взял мои руки в свои.

— Арина, я знаю, что я чудовище. Знаю, что причиняю тебе боль. Но я не могу иначе.

— Можешь. Если захочешь.

— Не могу. Я пытался. После той ночи, когда ты плакала… я пытался быть мягче. Добрее. Но это не я.

— А кто ты?

— Хищник. Убийца. Мужчина, который берет то, что хочет, и не отдает.

Слезы текли по его щекам. Я никогда не видела его плачущим. Это было страшно и трогательно одновременно. Вид этих слез пробил что-то глубоко внутри меня. Грудь сжалась так сильно, что дыхание превратилось в хрип. По телу прошла волна