Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон

В тот день, когда психолог сказала мне, что мои чувства – не настоящие, я решила отпустить Эбби и остаться с Крейгом. Она же разбирается в этих вопросах, ей виднее. А я мать, и на мне лежала ответственность.

Я сидела на ковре в спальне, скрестив ноги по-турецки, и смотрела в глаза своему отражению в зеркале в серебряной раме.

Иногда очень важно просто посмотреть на себя. И не так, как мы смотрим, когда одеваемся или красимся. Не так, как смотрим на свое тело, кожу или волосинку на подбородке. Точно не так. Вы должны посмотреть себе в глаза. Убедиться, что в этих глазах нет ни капли лжи. Что вы смотрите в глаза женщине, которую уважаете.

И когда я заглянула в глаза женщине в зеркале, поняла, что нам с ней пора помириться.

Я спросила себя: Ты, что, правда готова принести себя в жертву своим детям?

Матери приносили себя в жертву детям с начала времен. Нас учили доказывать свою любовь, отказываясь от собственной жизни.

Какая же ужасная ноша для ребенка – быть причиной, по которой его мать решила поставить на себе крест. Понять, что мать сознательно заслонилась им от всех радостей жизни. Невольно осознать, что, если он сам захочет завести детей – его ждет такая же судьба. Потому что если самопожертвование – это высшая форма любви, значит, придется на это пойти. В конце концов он будет чувствовать себя должным любить своих детей так же, как любили его.

Но если матери и дальше будут приносить себя в жертву на алтарь материнства и передавать наследие мученичества дочерям, когда же все это закончится? Какой женщине, наконец, выпадет шанс пожить? И когда именно начинает исполняться смертный приговор? Когда мы прекращаем жить и начинаем умирать во имя любимых? У брачного алтаря? В родильной палате? И в какой – где рождали мы или рождались сами?

Что, если ответственность матери не в том, чтобы научить дочь медленно умирать, а в том, чтобы научить ее бороться за право жить?

Прямо там, на полу, глубоко заглянув себе в глаза, я позволила Пониманию выйти из берегов и затопить меня.

У тебя есть только одна жизнь. Эта.

Я решила прекратить прикрываться дочерью от необходимости совершить храбрый поступок, а наоборот, увидеть в ней повод его совершить. Я уйду от ее отца и либо выпущу наружу испепелявшие меня чувства, либо останусь одна. Но я больше никогда не позволю себе быть одинокой в отношениях и не буду уговаривать себя, что это и есть любовь.

Я подам на развод немедленно. Потому что я мать. И на мне лежит ответственность.

Я поднялась с ковра и позвонила Эбби. Мы с ней не виделись с вечера нашего знакомства в Чикаго. Как только она сняла трубку, я сказала ей:

– Я люблю тебя. И ухожу от Крейга. Скажу ему обо всем сегодня.

– Гленнон, – выдохнула она. – О боже. Я так тебя люблю. Я так счастлива! Но я боюсь за тебя. Ты уверена, что готова? Мы ведь даже ни разу не прикасались друг к другу.

– Знаю, – отозвалась я. – Но я ухожу от него не только из-за тебя. Я ухожу, потому что теперь, зная, что существует вот такая любовь, я больше не смогу притворяться, что ее нет. Я не смогу забыть то, что узнала и перестать быть тем, кем уже стала. Так что да, я ухожу – не только потому что тебя люблю, но и себя – вот такую, новую. Ту, которая проснулась в тот момент, когда мы с тобой познакомились. Мне все равно придется кого-нибудь покинуть – или его, или саму себя. И я выбрала его. И теперь, когда я точно уверена в этом, мне нужно сказать ему. Пусть я и не собираюсь провести с ним всю оставшуюся жизнь, честной быть я все же обязана. И пусть это будет трудно, зато правильно.

В тот вечер я села с Крейгом и сказала ему, мягко, но безо всяких извинений, что ухожу.

– Наш брак подошел к концу, – сказала я. – Мы стали друг для друга тем, кем должны были стать – исцелением. И в этом наш брак преуспел. Но теперь все кончено. Я люблю Эбби. И как только я это поняла, решила поставить в известность тебя.

Долгое время он сидел очень тихо, а потом сказал:

– Пять лет назад ты проявила в моем отношении куда больше благородства, чем я заслуживал. И теперь я поступлю так же. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

На этом мы не остановились. И последующие несколько месяцев наша жизнь напоминала американские горки. Но мы придерживались позиции: Ты был(а) добр(а) ко мне. Я буду добр(а) к тебе.

Позже, когда он был готов, мы решили рассказать обо всем детям. За всю свою жизнь я не раз причиняла боль тем, кого люблю, но этот случай был хуже всех прочих. Я сказала, глядя прямо в их испуганные глаза:

– То, что я скажу, разобьет вам сердце. Со временем мы его восстановим, и оно станет еще крепче и сильнее. Но пока что вам будет больно. Иногда нам приходится принимать трудные решения, потому что так правильно. Мы с вашим папой хотим, чтобы вы были честны с самими собой и жили так же, даже если это трудно, страшно и причиняет боль. И я хочу показать вам – как.

Потом они плакали. После таких новостей мои дети изменились, не вставая с дивана. Я видела, как это произошло. И мы обнимали друг друга, пока нашу прежнюю жизнь пожирал огонь.

– Все будет хорошо, – сказал им Крейг. – Эбби – хорошая женщина. Наша семья переживет некоторые изменения, но мы все равно останемся семьей. Прекрасной семьей.

Он позволил нашим детям полюбить Эбби, и это – лучший подарок от него за все времена. Быть может, лучший из всех, которые я когда-либо получала.

Потом мы рассказали нашим родным.

Рассказали друзьям.

Все это заняло у нас две недели.

А у меня – сорок лет, пять месяцев и две недели.

Сады

Быть желанной я научилась еще в очень юном возрасте. Научилась подстраиваться под женщин, которых видела по телевизору. Научилась выделяться прической, подкручивать ресницы, носить джинсы, в которых моя задница выглядела бы аппетитно, и оставаться худой – любыми доступными средствами. Я знала, как стать живой рекламой самой себя, и знала, что делать уже после того, как на меня обратит внимание парень. Знала,