Что нашептала мне пустыня - Пиня Копман

серый вьюн ползет украдкой

змей да ящериц укладки.

Жизнь и скаредна и зла.

Грозному Творцу внимая

Плачет здесь душа немая.

И грехи с себя снимает

отпущением козла.

Карантẚль. Морастырь искушения в Иерихоне

В туч хиджаб свой лик стыдливо

прячет бледный ночи спутник.

Зашуршит листвой олива,

вопрошая "Кто ты, путник?"

Согнут весом тяжкой клади

как добычей тать порочный,

Ты каких иллюзий ради

в час крадешься неурочный?

Мрачны гор ночных теснины

ветер стылый посвист мечет.

Звуки глухи, тени длинны.

Вдох на чет а выдох- нечет.

Лезут щупальца тумана

Как драконы из урочищ

Ты бредешь походкой пьяной.

Странный путник, что ты хочешь?

Шкандыбаешь тропкой тёмной

меж утесами и бездной.

На плечах, — валун огромный,

грубый, тяжкий, бесполезный.

Больно давит плечи камень,

щиплет едкий пот глазницы.

Каждый тяжкий шаг — экзамен:

Не свалиться! Не свалиться!

А усилья все бесплодней,

и ползет из теней плена,

словно дух из Преисподней,

фѐтор затхлости и тлена.

(фетор- зловоние)

Стекленеет, исчезая

тень в предчувствии рассвета.

Ветер рыскнет, как борзая:

Путник! Путник! Где ты? Где ты?

Смоет пеленой сырою

старых гор ночную повесть.

День не скажет. Ночь сокроет

Кто тот путник: Демон? Совесть?

Реквием для Иерусалима

Полдень давит оголтело,

воздух душит, как Отелло.

Щели улиц тлеют прело,

как обугленный шашлык.

Только камень раскаленный

да клочки олив на склонах.

Колокольня Елеона

тянет в небо желтый клык.

Старый город евусеев.

Бродят толпы ротозеев,

в обалдении глазея

и внимая без мозгов.

Как шуршанье тараканье

стен старинных трепыханье

и зловонное дыханье

древних проклятых богов.

Даже днем в теней сплетеньи,

бродят призраки в смятеньи,

и садятся на ступени

в ад сошедшие давно.

Сверху небо синепенно,

но внизу шипит геенна,

и безумье бьется в венах

как бродящее вино

Камни кровь впитали в поры.

Крики, стоны, слезы, споры.

Лицемеры, хамы, воры.

Ярость, ненависть и зло.

Тяжко дышит этот город

как скрипучий старый ворот,

как нахохлившийся ворон,

чье столетье истекло.

К Храму спряталась дорога,

Вера стала выше Бога.

Лицемеры у порога,

нищим в сердце места нет.

Много слов, но смысла малость,

Правда где-то затерялась.

На закате солнца алость

красит Храм в багровый цвет.

Здесь проклятья, здесь проказа.

Столько горя вместе сразу!

От миазмов и до сглаза

черных пятен стробоскоп.

Он ужасен. Он заразен.

Чтоб отмыть его от грязи

ливня мало. Может, сразу

у Творца просить потоп?

Дети вечного исхода

Май 2021 г.

Холод капель камень точит

мысли душат, как удав.

Путь наш был из тьмы и ночи

непокоен и кровав.

Но, как газ из недр планеты

рвется вверх сквозь толщу вод,

тяжкий наш из тени к свету

неизбежен был исход.

Пламя веры в этом племени

под неверья черным льдом

Мы идем сквозь бездны времени.

До сих пор еще идем…

Пряча мысли, души, числа

(страх был главный наш урок)

мы играли в тени смысла,

мы читали между строк.

И рвались душою в дали,

и решали — кто же мы.

И на кухнях обсуждали

как разрушить царство тьмы.

А душа народа дикого

так устроена, дружок:

от смешного до великого

только маленький шажок.

Неба щит лазурной чашей

нависает над холмом

и в глаза пустые наши

Солнце жгучим зрит бельмом.

Даже птицы не летают,

тени тают, сея страх.

Здесь вода всегда святая.

человек всего лишь прах.

Прозвучат слова халдейские

о заклании ягнят.

Эти очи, мать библейская,

мира всю печаль хранят.

Кости, жажда, жар, дорога.

Смерть не сводит стылых глаз.

Мы в себе рождаем Бога.

Бог в себе рождает нас.

Правых нет и виноватых

Но что сможешь — соверши!

Нет покоя. Нет возврата.

Вечный путь, — он часть души.

Мы хотели быть счастливыми

но Господь сказал нам: "Хрен!"

Нету мира под оливами.

Только боль и вой сирен.

Память о Катастрофе

День памяти жертв Холокоста и героев сопротивления (на иврите "Йом А-Шоẚ") является в Израиле днем национального траура.

В этот день Еврейское государство чтит память шести миллионов евреев, уничтоженных германскими нацистами и их пособниками вовремя Холокоста (Шоẚ) в ходе Второй мировой войны.

В 10 часов утра звучит двухминутная сирена, которая слышна по всей стране.

Как только раздается сирена, жизнь в Израиле замирает: прекращается работа на всех предприятиях, люди останавливаются на улицах, водители паркуют автомобили на обочинах дорог и выходят из машин — все вспоминают евреев-жертв Шоа.

В Израиле свято блюдут ритуал.

Нам память сжирает улыбки гангреной

Сегодня стоял я и слушал сирену.

И так весь Израиль стоял.

И стала Земля как единый погост.

Не в фильмах. Не в библиотеке.

Мы помним. Он с нами всегда — Холокост

заложенный в гены навеки.

Память о Бабьем Яре

Жили в Киеве, в доме у желдорпутей

(Зализныичный тогда райсовет),

папа с мамой и трое погодков детей.

Яше, младшему, было пять лет.

Папа был одноног и протез на бедре.

Вдруг война навалилась, как тать.

И уже в сорок первом году, в сентябре

стало поздно куда-то бежать.

И пришел вечно пьяный сосед их Грицай

"Мот, — сказал, — я мальца заберу.

Мне признался мой кум, он сейчас полицай,

что жидов всех прикончат в Яру"

Мама плача закутала Яшу в пальто,

папа тихо сказал "Адонẚй"

И обрезало память, как было и что,

сколько после уж не вспоминай.

Украина горела и голод душил,

но был брошен спасательный круг.

Хуторянин, священник, лесник старожил,

много сел он прошел, добрых рук.

То в соломе на бричке дорожкой-змеёй

до Констанцы, не зная границ.

То в шаланде по морю с еврейской семьёй

по дорогам кочующих птиц.

Повезло и хватило и духу, и сил,

Не попался он в руки врагу.

И молитву-хвалу он Творцу возносил

на еврейском уже берегу.

Нынче Яков, за восемь десятков, вполне

фору даст тем, кто младше его.

Воевал. Дважды ранен он был на войне

Внуков-правнуков двадцать всего.

Да, чуть руки дрожат и чуть сбивчива речь

Но в пекарне своей, трудолюб,

и