Перекрестки судеб - Михаил Дёмин

Сипловатый голос за спиною Игоря сказал негромко:

– Баб-то, баб-то сколько! Ах, черт… Я, когда сидел, думал: на свободе и людей-то уж не осталось. Вся страна – в лагерях… А тут, гляди, что творится! Живут, плодятся, мельтешат. На гармошках вон наяривают. Вон, гляди, девчонка в сарафанчике – ишь, торопится куда-то, ножками виляет.

Игорь обернулся: покачиваясь от быстрого хода поезда, стоял позади Архангел. Он пристально, сощурясь, смотрел в окно, и выражение его лица было мечтательное, странное – такое же, как у Хуторянина.

– Живут, – повторил Архангел, – ничего…

– Что значит – живут? – резко возразил Интеллигент. – Ох, не завидуйте, ребята, фраерской жизни!

Он помрачнел и как-то весь напрягся сразу; настроение, овладевшее друзьями, ему не понравилось. Он чувствовал, что и Хуторянин, и Архангел, да и прочие урки – все они мечтают сейчас об одном: о покое, о тихих житейских радостях. Отвыкшие от воли – почти забывшие о ней за долгие годы лагерных скитаний, – они теперь взирают на нее с тоскливою нежностью и умилением. И если сейчас же, немедленно, не повлиять на ребят, не отвлечь их, не образумить – кто знает, к чему приведет нежданная эта их расслабленность? В любую минуту компания может распасться, рассеяться… А допустить этого Интеллигент не мог, не хотел.

Он давно уже вынашивал мысль о создании своей, надежной, крепко спаянной группы! С грустью видел он, как утрачивается былая сплоченность блатных, как теряют свою непреложность старые воровские правила и устои… Началось все это после Отечественной войны – в конце сороковых годов – в ту пору, когда российские тюрьмы заполонили недавние фронтовики. Среди них было множество бывших уголовников, профессионалов. Однако воровская среда их обратно не приняла – отвергла. Отвергла потому, что блатной – по древним законам – входить в контакт с властями не имеет права. Любая служба для него – позор. Тем более – служба в армии. Блатной в погонах – уже не блатной. Для отщепенцев такого рода существует особое прозвище – суки. Презрительная эта кличка ложится как несмываемое клеймо. Людей, отмеченных таким клеймом, с каждым годом накапливалось все больше и больше… И наконец, случилось неизбежное.

Преступный мир раскололся. Образовались два враждебных лагеря – и повели между собою затяжную яростную войну. Суки восстали против блатного закона – ортодоксы упорно отстаивали его. В истории отечественных тюрем и лагерей война эта известна как «время большой крови». Называют ее так же «сучьей войною». С течением времени она разрослась, обрела невиданные масштабы и охватила, по сути дела, всю страну. Велась эта резня беспощадно. Блатные превосходили численностью сук, но все же полностью одолеть их не могли; бывалые солдаты, фронтовики, те не боялись крови. Наоборот – жаждали ее. И к тому же еще – опирались на поддержку властей… Силы, таким образом, были как бы уравновешены. И это увеличивало трагизм положения. Конца поножовщине не предвиделось, и трещина, однажды расколовшая монолитный мир, неотвратимо углублялась, ширилась, ветвилась…

Игорь наблюдал все это воочию; лично участвовал в кровопролитной резне (он входил в категорию «законников», «честных блатных») и испытал немало бедствий и разочарований. К концу срока он растерял почти всех своих старых друзей; одни из них погибли, другие – завязали, вышли из игры, начисто порвали с уголовной средою.

А некоторые – ссучились, переметнулись к врагам. Таких, правда, насчитывалось немного, но все же они были, были!

Игорь отчетливо сознавал, что процесс распада, в сущности, необратим; привычные связи ослабевали, взаимное доверие, верность принципам – все постепенно утрачивало свою прочность… Он сознавал это и томился. И так, незаметно, родилась у него мысль об обновлении уголовного мира, о воскрешении былой его чистоты. Начинать приходилось с малого – что ж, для почина вполне хватало тех людей, каких он себе уже подобрал! Небольшая эта группа должна была – по его замыслу – явиться основой будущей организации, ее ядром, той веточкой, которая – будучи опущенной в насыщенный раствор – вызывает активный процесс кристаллизации. Партнеров он себе подбирал придирчиво, тщательно, еще будучи в заключении; за полгода до конца срока. Все они выглядели надежными, своими. Все прошли сквозь лагерные кошмары – сквозь поножовщину и кровь – и остались незапятнанными. Игорь ни с кем из них близок ранее не был, но слышал о них много. Они пользовались неплохой репутацией. На них можно было положиться в любой ситуации! В любой – но, как выяснилось – не в этой.

Нынешняя эта ситуация оказалась на поверку самой путаной и сложной.

– Не завидуйте, ребята, фраерской жизни, – угрюмо и насмешливо повторил Интеллигент, – завидовать нечему. Вам кажется – все тут по-доброму… Но ведь это же – показуха, бутафория. Та блесна, на которую ловятся дураки.

Станция промелькнула и канула. И сразу же в окошко хлынула темнота. Заря за лесами истлела, горизонт подернулся плотною синевой. Глядя в ночь и чувствуя за спиной удручающее, тяжкое молчание, Игорь говорил:

– Конечно, я понимаю, вас тоска заела… Но погодите: доберемся до места, раскрутимся, обживемся – будем как короли ходить! А кто так может ходить? Уж во всяком случае, не фраера… Работяги, они везде работяги – что в лагерях, что на свободе. Участь у них скорбная: паши – за баланду. Вкалывай. Горб наживай! И всё. Просвета нет.

Впереди, по ходу поезда, внезапно вновь обозначился свет. Приблизился разъезд. Из гудящей тьмы выплыла дощатая стена сарая. Дверь сарая была распахнута, и там – в освещенном проеме – предстала глазам путников диковинная фигура.

Опираясь сложенными ладонями на рукоять совковой лопаты (очевидно, он разгребал в сарае уголь), стоял тщедушный мужик с косматой нечесаной бородой, в драном ватнике и галошах. Галоши были надеты на босу ногу. Под растворенным ватником видна была голая, вся в темных подтеках, щуплая грудь. Зато на голове у него (несмотря на летнюю пору) была надета зимняя шапка-ушанка. Шапка сидела косо и как-то боком; одно ее ухо поднималось сзади торчком, другое свисало поперек лба. Мужик стоял, полуоткрыв рот, задрав белесые свои брови, и – разглядывая поезд – жадно взирал на чужой, пролетающий мимо, заманчивый и недостижимый мир. И на лице его попеременно отражались то восторг, то ужас, то робкая, завистливая грусть.

Он шибко вертел головой, провожая взглядом каждый вагон, и, в такт этим движениям, ухо зимней его засаленной шапки