Мозг обычного убийцы. Как хорошие люди становятся монстрами - Даниэль Загури

Мы продолжаем колебаться между чудовищным и обыденным, между невероятным и нормальным, между ложной очевидностью и противоречивой мыслью, ставшей обычным явлением, обыденностью зла; между предубеждением, что для совершения таких ужасов нужна выдающаяся личность, и удивлением, когда обнаруживается обратное.

Келли, Милгрэм, Браунинг, поддерживающие точку зрения Ханны Арендт, – таковы обязательные рекомендации всем, кто разделяет точку зрения, относящую геноцид к разряду обычных преступлений. Именно опираясь на них, теперь принято отстаивать обоснованность теории банальности зла. Предполагается, что каждый из них стал шагом к демонстрации того, что заявила Ханна Арендт.

Сначала о Келли. За несколько месяцев до Нюрнбергского процесса в ноябре 1945 года и за шестнадцать лет до Иерусалимского процесса экспертиза двадцати двух высокопоставленных нацистских деятелей была поручена психиатру Дугласу Келли, специалисту по тестам Роршаха[58]. Он приходит к выводу, что «подобных личностей очень легко найти в Америке». Совсем другого мнения придерживался Гюстав Жильбер – психолог, работавший вместе с ним; тех же субъектов он бы описал как параноидальных, шизоидных и нарциссических личностей. Ужасна судьба, как у Дугласа Келли, который покончит жизнь самоубийством в 1958 году тем же способом, что и Геринг, – отравлением цианидом. Эти экспертизы оставили неизгладимый отпечаток на его жизни и смерти.

Между утверждением Келли, которое обычно воспринимается как провокационное, и очень успокаивающей точкой зрения Гилберта мы сталкиваемся с частой дилеммой клинической психиатрии: растворяется ли зло в болезни, проявляется ли оно в классификациях или является сопутствующим?

Далее следует Милгрэм. Дискуссия будет возобновлена в 1963 году знаменитыми экспериментами психолога Стэнли Милгрэма, так называемыми экспериментами по подчинению авторитету. Они вызовут множество комментариев и критических замечаний. Остается идея, что диапазон субъектов, которые подчиняются, широк, независимо от характера отдаваемых приказов. Мы помним, что испытуемых приглашали по объявлениям для участия в эксперименте в рамках учебной программы Йельского университета за вознаграждение в размере четырех долларов. Они будут «учителями», которые под руководством экспериментатора накажут – по крайней мере, так они думают – ученика электрическим разрядом в случае ошибки. Сам Милгрэм определит результаты как неожиданные и тревожные, настолько впечатляющим оказался уровень подчинения руководству.

И, наконец, Браунинг. В 1992 году Кристофер Браунинг, американский историк, публикует статью «Совершенно обычные мужчины: резервный полицейский батальон 101 и «окончательное решение» в Польше»[59]. В ней рассказывается история 101-го резервного батальона немецкой полиции, убившего 83 000 евреев, 38 000 из которых – выстрелом в голову, и отправившего 45 000 из них в газовые камеры. Несмотря на предоставленную им возможность, лишь очень немногие из них остались в стороне от массовых убийств.

Более критическими по сравнению с Ханной Арендт являются работы, появившиеся сравнительно недавно: в 2006 году в написанной им биографии Эйхмана Дэвид Чезарани свидетельствует, что Эйхман был не только ревностным бюрократом, но и убежденным нацистом, человеком дела, увлеченным путешественником, служившим миссии, которой предавался с настоящей страстью[60]. Во Франции Изабель Дельпла считает, что банальность зла – это не столько идея, сколько состояние аффекта. Ханна Арендт рассказывает об Эйхмане меньше, чем о себе, с разочарованием обнаруживая, что эти преступники – обычные люди. Наконец, совсем недавно Абрам де Сваан открыто нападает на то, что называет доксой[61] Арендт – Милгрэм – Браунинга, согласно которой все являются потенциальными преступниками, способными на геноцид[62]. Но в интервью «Миру Книг» он выдвигает гипотезу об отсутствии «ментализации» у этих людей, моральное сознание которых сведено до своего узкого круга; они не способны видеть себя творцом своей жизни, у них не имеется сочувствия даже в минимальном количестве. При этом мне кажется, что он присоединяется не только к Ханне Арендт, но и к судебно-медицинскому клиническому анализу. Таков парадокс, с которым мы скоро столкнемся: без сомнения, ошибаясь в личности Адольфа Эйхмана, Ханна Арендт уловила что-то важное в его психическом функционировании, как и в функционировании многих преступников, не сумасшедших, не психопатов, что-то важное, что лишает их способности мыслить: они могут рассчитывать, рационализировать, описывать, анализировать события, философствовать… но это машинная логика – вне зависимости, гениальная или глупая, – а не мышление. С помощью психиатрии и психоанализа мы увидим, что следует под этим понимать. Ханна Арендт не выдерживает критики историков, зато именно ее взгляд «клинициста» сохраняет силу того, что вызвало такой скандал.

Клиническая психиатрия и зло

Что могут психоанализ и психиатрия сделать с моральным, философским и религиозным понятием? Почему зло? На это психоаналитик Андре Грин ответил в конце яркой статьи: «Зло без причины»[63]. Это абсолютная разрушительность, полнейшая вседозволенность, полная бессмыслица и чистая сила. Оно разрушает, сокрушает, режет, изолирует, прячется за тем, чем оно не является, но за пределами своих последствий ничего не говорит о себе самом. Как эксперты мы описываем клинические объекты, конфигурации, процессы. В судебно-медицинском заключении мы воздерживаемся от каких-либо оценочных суждений. В наши обязанности не входит размышлять о добре и зле. Но чтобы зло было обыденным, необходимо, чтобы это позволяла психика. Для нас, психиатров, именно эти стимулирующие психические механизмы следует понимать и разъяснять, чтобы пролить свет на то, что представляется возмутительным: как, казалось бы, обычные люди могут совершать такие ужасы, как геноцид, массовые убийства или террористические акты?

Иными словами, таким образом мы должны подойти к следующему вопросу: каковы психические условия и трансформационные процессы, которые могут привести самого обычного человека к совершению самых ужасных поступков? Когда мы задаемся вопросом, сможем ли мы завтра принять участие в массовом убийстве, нам кажется очевидным, что нет. И мы, безусловно, правы. Вот что нужно попытаться представить себе: что некоторые из нас сделали бы в условиях коллективного страха, изменения ориентиров, идеологической экзальтации, сосредоточения зла на предполагаемой агрессивной и опасной группе, мобилизации психических процессов переоценки себя, овеществления другого, смещения моральных ценностей, шаг за шагом трансформирующих нашу основную личность. Каждому нетрудно понять: то, кем мы являемся сегодня, не имеет ничего общего с тем, кем мы были бы в такой коллективной атмосфере. Тем не менее нет никаких оснований утверждать, что одна и та же ситуация поведет всех нас по одному и тому же пути.

Практика судебной психиатрии постоянно ставит нас перед этими вопросами. Соответствуют ли друг другу поступок и личность? Существует ли непрерывность или разрыв между преступлением и личностью преступника? Проще всего уклониться от них или, в ретроактивной иллюзии и тавтологической петле, свести деяние к черте характера личности, даже если таковая до этого момента была скрыта. Прошлое переписывается в свете настоящего. В личности обнаруживаются черты, которые, как теперь полагают, являются основой для преступных действий. Это было одно