Мозг обычного убийцы. Как хорошие люди становятся монстрами - Даниэль Загури

Общие характеристики

Повторение одних и тех же утверждений, идентичных систем защиты и психических расстановок позволяет составить своего рода типичную позицию нацистского преступника перед лицом правосудия. Ее не следует путать с одноаспектным профилем личности. Это не единственный факт системы защиты от судебного преследования. Можно утверждать, что это «созвездие» ближе к набору характеристик адаптации к действиям геноцида. Иными словами, для совершения преступлений геноцида необходимы определенные психические состояния. Вот почему такие разные личности проявляют себя одинаково. Они просто подчинялись. Они были всего лишь винтиками в этой машине. Их совесть спокойна. Если их сон и нарушен, то не по этой причине. Они осуществляли контроль в соответствии с приказами, но на их руках нет крови. Они следили за тем, чтобы выполнение приказов происходило по правилам, без излишней жестокости. Когда могли, они щадили человеческие жизни. Настоящими виновниками были те, кто отдавал приказы, – Гитлер и Гиммлер, которые покончили жизнь самоубийством. Это вполне логично, поэтому они выражают негодование по поводу того, что их сбили с толку и подтолкнули к злу, но без угрызений совести. Они различают тех, кто задумал геноцид, и тех, кто его осуществил. Они не являются ни тем, ни другим. Они являлись только передаточным звеном. За редкими исключениями – туманными намеками на робкие критические отзывы – эти субъекты демонстрируют эмоциональную полнейшую пустоту.

Опрашиваемый исчезает за коллективным импульсом нацистов, отданными приказами. Он ссылается на идеализм национал-социализма, порывом которого он был унесен. Оказывается, он не способен говорить от первого лица, отвечать на простые вопросы, которые кажутся ему абсурдными, неуместными, если не сказать непристойными, поскольку они прямо противоречат собственному пониманию или воздействию, под которым он находится. Самое большее, он протестует против страданий, вызванных такими настойчивыми вопросами. У него исключительная неспособность рассматривать себя как несущего персональную ответственность. С ним это произошло. Такова была историческая обстановка. Это свидетельствует о коренной неспособности поставить себя на место другого, который не мыслил бы так же, как он сам. Все связи между теми мужчинами, женщинами и детьми, о которых идет речь, отрезаны от их личной и семейной жизни.

Что общего в случаях геноцида?

Пытаться размышлять о преступных явлениях, связанных с геноцидом, – значит быть обреченным думать вместо тех, кто не думает, чувствовать за тех, кто не чувствует, во всяком случае, в рамках ограниченного круга их преступных действий. Было бы абсурдно рассматривать феномен геноцида как внеисторический, внегеографический и транскультурный; путать истребление евреев в Европе с геноцидами в Камбодже, бывшей Югославии или Руанде. Но свидетельские показания раскрывают очевидные мнимые константы, касающиеся психических процессов, способствующих преступному деянию, и положения действующих лиц в последующем. Социолог Абрам де Сваан[47] делает по этому поводу важное замечание: «Что в одной культуре, что в другой у лиц, совершающих геноцид, неизменно наблюдается поразительное отсутствие каких-либо ощутимых проявлений раскаяния, жалости, вины или стыда». В том, что касается стыда, это более сомнительно, как, впрочем, признает сам де Сваан несколькими строками ниже. Стыд может присутствовать, но за то, что он проиграл и был выставлен на всеобщее обозрение в общественном окружении, которое осуждает то, что коллективно поощрялось. Следовательно, здесь речь идет не о заимствовании эссенциалистского подхода, который претендовал бы на установление универсальной истины, а о том, что делает психически возможным активное участие в преступлениях геноцида.

Как работает психика у совершающих геноцид

Чтобы лучше понять психические процессы, происходящие у лиц, совершающих геноцид, давайте осмелимся провести сравнение с серийными убийцами. У последних я описал психическую работу в процессе убийства в виде ряда психических операций, необходимых для облегчения совершения преступлений и устранения того, что было «болезненным» или «неприятным» при первых убийствах. Я настаивал на почти постоянном существовании в базовой личности тройного полюса с переменным утяжелением – психопатии, тревоги отрицания, нарциссической извращенности – вокруг расщепления Эго. Я сделал акцент на трансформации перенесенной ранней травмы в травму наносимую, на извращенном изменении положения, на безразличии к выбранным жертвам; на отсутствии какого-либо чувства вины, которое могло бы существовать вместе со стыдом за то, что его задержали и что его «тайная сторона» была выставлена на всеобщее обозрение, на уверенности в неизбежном повторении, если бы преступный путь убийцы не оказался прерван. Также я подчеркнул отсутствие удовольствия, связанного со страданиями другого, вместо которого присутствует удовольствие от своего безразличия к этим страданиям, как если бы убийца был защищен от того, что беспокоит большинство из нас, и как если бы он находился за пределами человеческого состояния.

Априори все это противопоставляет серийных убийц и участников геноцида.

Серийные убийцы действуют в условиях строжайшей секретности, руководствуясь скрытыми мотивами, не зависящими от них, без одобрения Суперэго или коллективного идеала. Их очень мало. В их биографии очень рано бывают отмечены дезорганизующие травмирующие ситуации.

Преступники, совершающие акты геноцида, убивают в коллективном порыве, во имя отданных приказов, с согласия своей совести, с целью оздоровления и очистки. Их может быть много. Их личности набираются из широкого круга обычных людей. Долг, идеал и послушание вместе производят эффект, уничтожающий всякую щепетильность и переворачивающий ценность, придаваемую этим действиям.

Итак, все или почти все противопоставляет их, поскольку часто сходные психические механизмы облегчают совершение преступления. Именно это я называю психической работой преступления. Но для лиц, совершающих геноцид, важно не попасть в ловушку индивидуального психологизма. Этим процессам в значительной степени способствуют идеологические матрицы, которые предлагают модели, указывают, как действовать, чтобы преступные действия были доступны как можно большему количеству людей. Например, нацизм превозносил любовь к своим и разжигал ненависть к так называемым врагам рейха, низведенным до состояния опасных зверей, открывая на индивидуальном уровне путь к функциональному расколу и объективации для всех, кто сливался в коллективном порыве. Когда множественное число растворяет единственное, никаких внутренних споров больше не происходит. Остается необходимость поместить преступную деятельность в пределы досягаемости психики. Чтобы появился субъект, противостоящий волне, все же необходимо, чтобы он хоть немного просуществовал вне массовой идеологии.

Первым этапом этой убийственной психической работы является ниспровержение, подрыв моральных устоев. Я больше не делаю чего-то из ряда вон выходящего, становясь преступником, преступая закон и приравнивая себя к богу. Даже наоборот. Я действую от имени своих начальников, командиров, идеологии, идеала. Я подчиняюсь. Я укрепляю свою идентификационную принадлежность. Кроме того, другие поступают так же, как и я, и, если бы я не пошел