По обе стороны океана - Даниил Григорьевич Гуревич

– Данька, ты еврей. Но ты хороший еврей.

Я это его признание в любви проигнорировал.

* * *

Во время рейса Башевский частенько приходил в радиорубку во время моей вахты. Я ему рассказал о своем отце, и он попросил меня его с ним познакомить. К концу рейса, несмотря на разницу в возрасте и статусе, мы с ним подружились. Он предложил пойти к нему на кафедру преподавать радиосвязь. И он будет направлять меня на практику с курсантами. Но из этой затеи ничего не вышло. Замполит училища мою кандидатуру не утвердил. У меня была неподходящая фамилия. Из Калининграда мы зашли в Гавр, где коммунисты города устроили большой прием для профессуры и офицеров. Эти же коммунисты устроили нам экскурсионную поездку в Париж. На следующий день мы вышли из Гавра. Пересказывать весь длинный переход через Атлантический океан я не стану. Остановлюсь только на событии, которое я описал в своей первой книге «Премьера». Все, что описано в ней, лишь отчасти соответствует действительности. Сейчас же я делюсь воспоминаниями, поэтому буду предельно точен. Где-то за несколько дней до прихода в Монреаль ко мне в радиорубку зашел судовой врач Мироныч. Побледневшее лицо, широко раскрытые, словно от ужаса, глаза. Всегда влажные большие губы пересохли и сжались.

– Ты не знаешь, где-нибудь поблизости есть наше судно? – спросил он, даже не поздоровавшись.

– Не знаю. Я никого не слышал. А что случилось?

– Большая проблема случилась, – ответил он, садясь на диван. – У одного курсанта острый приступ аппендицита. Нужно срочно оперировать.

– Мы через два дня приходим.

– Какое два дня! У него вот-вот может быть перитонит.

– Ну так оперируй сам.

– Ты рехнулся?! – в ужасе вскричал он. – Я в жизни не оперировал.

Буквально следом за доктором вошел капитан и протянул мне радиограмму.

– Я на мостике. Как получишь ответ, сразу неси, – сказал он.

В радиограмме капитан описал случившееся с курсантом и указал наши координаты. Меньше чем через полчаса пришел ответ из пароходства. Нам рекомендовали дрейфовать до подхода рыболовной плавучей базы, которая уже движется в нашем направлении. Капитан приказал остановить двигатель. Нам, а вернее, курсанту и горе-доктору, повезло, что океан был на тот момент спокоен. Еще через несколько часов плавбаза подошла к нам. Мы спустили шлюпку с сидящими в ней матросами и курсантом. Шлюпка, слегка покачиваясь, пошла к базе. А еще через час нам сообщили, что курсанта удачно прооперировали, но на судно он вернуться не может.

В Монреале мы причалили в самом центре выставки, а уже на следующий день вокруг судна собралась огромная толпа людей, желающих увидеть его. Забегая вперед, скажу, что за месяц стоянки судно посетило около семнадцати тысяч человек. Большая часть экипажа и курсантов уходили в увольнение с завтрака до обеда, а затем с обеда до ужина. Мы гуляли по необыкновенному Монреалю, посетили самые интересные выставки, начав, разумеется, с нашей, которая считалась наиболее популярной. Нас как участников пропустили в обход очереди, которая была самой длинной на ЭКСПО. Внутри павильона была обыкновенная пропаганда СССР: достижения науки, народного хозяйства и образ жизни советских граждан. Все, кроме достижений в науке и армии, было ложью. Народ жил в нищете и бесправии. Но пока я не начал плавать и видеть, как живут люди на Западе, я так не считал. Да и тогда, понимая, насколько низок уровень жизни в СССР, я оставался патриотом своей страны. Сам павильон был красивым, но ничего необычного в нем не было. А вот павильон США, в форме огромной прозрачной биосферы, был и красив, и необычен. И я уверен, что все его экспонаты были правдивыми и отражали жизнь в Америке.

На тот момент я никогда не был в США, но очень много читал об этой стране. Я очень люблю американскую литературу. Хемингуэй, Джек Лондон, Стейнбек, Скот Фицджеральд, Фолкнер были моими любимыми писателями. А «Над пропастью во ржи» Сэлинджера я перечитывал несколько раз. Читая их книги, я понял, что американцы – необыкновенный народ. А Америка – великая страна. Пройдет совсем немного времени, и мне удастся убедиться в этом воочию. Еще когда мы стояли в Монреале, наша библиотекарь Лина, молодая высокая женщина с лунообразным лицом, библиотекой которой я пользовался, чтобы перевезти свои рубли, попросила меня написать заметку о выставке. Обратилась она именно ко мне, скорее всего, потому что я был ее самым постоянным читателем. Статью я написал, но не о выставке, а о подростке, которого я наблюдал в Луна-Парке, представляющего собой что-то совершенно невообразимое. Наш Кировский парк отдыха был жалким зрелищем по сравнению с ним. Особенно вечером, когда вспыхивала иллюминация и яркие прожекторы освещали аттракционы и толпы посетителей. Громкая музыка, шум голосов, крики восторга и ужаса любителей острых ощущений на взмывающих прямо в небо огромных качелях, на вращающихся с огромной скоростью, чуть ли ни параллельно земле, каруселях и, конечно же, на падающих с огромной высоты и сразу же взмывающих вверх Русских горках, которые у нас в России называют Американскими. Гуляя по парку, я обратил на этого мальчишку внимание, потому что встречал его около каждого аттракциона, но ни на одном из них он не катался. Для эффекта я написал, что вечером видел его уже в метро, возвращающегося домой. Он задремал на сиденье, и из его раскрывшейся ладони выпала монетка, которую он так и не потратил. Какой же я тогда был сентиментальный! Да и вообще, вспоминая все свои первые пробы пера, я вижу, что все они были невероятно слащавыми. Помню свои первые три очень коротких рассказика. Первый – о войне, о которой я понятия не имел. Второй – о мальчишке в марокканском порту Касабланка, жившем в огромной коробке. Третий – о старом русском эмигранте, приходившем к нашему судну со своим складным стульчиком. Потом я начал писать повесть о ленинградском беспризорнике, которого приютил шеф-повар торгового судна. Написав первую главу, я дал почитать ее Илье Штемлеру, который впоследствии стал моим литературным крестным отцом. Тогда же, прочитав начало моего опуса, он спросил у меня:

– Данька, ты плаваешь?

– Да, – удивленно ответил я.

– Ну вот и плавай.

На этом с творчеством я покончил. Так что заметка для стенгазеты была с тех пор моей первой литературной попыткой.

И еще в заключение о Монреале. За несколько дней до отхода я решил купить себе зимнюю куртку. Бродя с курсантами по магазинам, я зашел в один с виду дешевый магазин верхней одежды. Увидев понравившуюся мне куртку,