По обе стороны океана - Даниил Григорьевич Гуревич

– Вы говорите по-русски? – протягивая мне куртку, с сильным акцентом спросила у меня женщина.

– Да.

– А у вас в стране по-прежнему антисемитизм?

– Что значит, по-прежнему? – не очень убедительно возмутился я. – Я сам еврей. И закончил мореходку. А сейчас офицер морского торгового флота.

– Это ни о чем не говорит.

– А мой отец – главный режиссер театра.

– Это тоже не говорит. А в правительстве у вас есть евреи? А в городе есть начальники евреи? А сколько у вас синагог в Москве? Не надо отвечать. Я сама знаю. Берите эту куртку. Она вам к лицу. Я задешево продам.

Куртка действительно была отличная, и я ее купил. Уходя из магазина, я подумал, а что, если бы я был один. Без курсантов. Сказал бы я ей правду? Но вместо того, чтобы самому себе на это ответить, я предпочел об этом забыть.

В Ленинграде мы пришвартовались в пассажирском порту под звуки училищного оркестра. Руководил им, конечно, Меерзон. Потом он поднялся ко мне в каюту, и мы выпили за все хорошее.

* * *

Где-то через полгода после нашего возвращения нам прислали новую вторую повариху Ленку. Фамилию ее я уже не помню. И довольно скоро после ее назначения мы с ней стали близки. Случилось это, как почти всегда начинаются такие отношения, случайно. В мой первый день рождения на «Зените», седьмого февраля шестьдесят восьмого года, мы только вышли из Калининграда. Леня Демидов, не предупредив меня, решил его отпраздновать в учебной радиорубке. Ленку он попросил приготовить еду. Спиртное они с Мишей заранее купили в Калининграде. Из экипажа они пригласили моих друзей. Спустился меня поздравить и старший механик. Для меня этот день рождения был приятным сюрпризом, а кончился он еще приятнее. Когда все разошлись, я стал помогать Ленке убирать со стола, а расстались мы с ней уже под утро в моей каюте. Ленку нельзя было назвать красавицей. Она была невысокая, стройненькая, с длинными светлыми волосами и очень миленьким лицом. У меня сохранилось несколько фотографий с ней. Одна – в Венеции, на площади Святого Марка, где на нас в прямом смысле напали голуби, которых там сотни. Другая – в Египте, около пирамид Хеопса. Мы с ней, обнявшись, сидим на верблюде, а рядом, улыбаясь, стоит погонщик. Отношения наши продолжались недолго. Лена ушла в отпуск, на замену ей взяли другую повариху, а Лену из отпуска так и не вернули.

Уж коли я заговорил о Венеции, то мне придется уделить этому сказочному городу особое место в моих воспоминаниях. Описывать Венецию я не стану. О ней написано столько, что я не собираюсь позориться и ограничусь лишь своим согласием с Иосифом Бродским, который сказал, что лучшее время для посещения Венеции – это зима, когда в городе меньше всего туристов. Меня же с Венецией связывала, как я тогда считал, первая в моей жизни любовь, поэтому я обязан написать о ней. Но сначала я хочу вернуться в июль шестьдесят восьмого года. Тогда капитан Папаев пошел в двухмесячный отпуск. На замену ему прислали капитана Николая Николаевича Виноградова. На судне его сразу прозвали Коля-Коля. Он был очень высокий, рыжий, со шкиперской бородкой. Одним словом: выглядел настоящим капитаном. Держался он властно и уверенно. Опять же, не знаю почему, но ко мне он чуть ли не с первых дней своего пребывания на судне стал относиться по-дружески, заходя во время моей вахты в радиорубку. У нас в рубке уже давно стояла кофеварка, и Виноградов стал просить, чтобы я варил ему кофе. На стоянках заграницей он брал меня с собой в город. Мы заходили в бары, в магазины. Если сначала я себя чувствовал с ним скованно, то постепенно стал расслабляться и вел себя с ним чуть ли ни на равных. Приходя в радиорубку, он просил закрыть дверь и включить «Голос Америки». Когда двадцать первого августа по «Голосу» передали, что советские войска вошли в Чехословакию, его прорвало. Длинными ногами он ходил туда-сюда по совсем небольшой радиорубке и чуть ли ни кричал, что мы (СССР) – настоящее фашистское государство. Что мы никому не позволяем жить самостоятельно. В пятьдесят третьем году мы подавили восстание в ГДР. В пятьдесят шестом – восстание в Венгрии, где залили кровью Будапешт. А сейчас – Прага. И только потому, что Дубчек хотел провести реформы, которые не устраивали нас. Сами же превратили свой народ в пьяное быдло. Все, о чем он говорил, я конечно знал. Но никогда об этом не задумывался. Никогда не принимал близко к сердцу. Я знал, что, по сравнению с Западом, мы нищие и бесправные. Что у нас процветает антисемитизм, не только народный, но и государственный. Но то, что мы диктуем свою волю другим странам, меня никогда не волновало. А ведь это были живые люди. А капитана, который, естественно, был коммунистом, это волновало.

– Ты никогда не задумывался, почему у нас такая огромная страна? Шестая часть суши.

– Потому что Россия всегда завоевывала земли.

– Вот именно! А ты молодец, – похвалил он меня.

И вот тогда он заложил в меня еще не осознаваемое мною желание эту страну оставить.

* * *

Ну а теперь вернемся к Венеции. Я мог бы рассказать об этом и позже, но мое бытие сделалось настолько рутинным, что даже описывать его мне самому будет скучно. Зачем же тогда томить читателя. Все события, в дальнейшем связанные с Венецией, начались через несколько дней после того, как весной тысяча девятьсот семидесятого года врач Мироныч удалил на моем лице фурункул. Уже давно ушло в прошлое происшествие с курсантом на подходе к Монреалю. Да и в любом случае удалить фурункул, пусть даже и на лице – это не операция по удалению аппендицита.

Через несколько дней после операции мы пришли в Таллин, и я решил взять месячный отпуск и слетать домой. В самолете я сидел рядом с девушкой. Скорее всего, она была симпатичной, иначе я бы не стал с ней разговаривать. Или, как мы это называли: клеить. Я сразу показал на пластырь на своей щеке и, понизив голос, объявил, что это бандитская пуля. Девушка засмеялась, и знакомство состоялось. Расставаясь, я взял у нее телефон и пообещал, что завтра же позвоню. Когда я прилетел, Плешак уже был в Питере, и мы договорились вечером встретиться в «Лакомке». Надя подсадила нас к двум девушкам. Одну звали Таня, другую не помню как.