За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Катерина вспомнила теплую предвоенную ночь и словно наяву ощутила на плечах большие, но удивительно легкие руки Григория. Он целовал ее, называл гулюшкой и еще какими-то ласковыми словами. А она и слышала, и не слышала, клонилась к нему и стыдливо отворачивала лицо с распухшими губами. И каждый раз, когда он обнимал ее и притискивал к себе, Катерина тихо спрашивала:

— Ну, чего ты, сумасшедший?

Григорий молчал, улыбался, а расставаясь, шутливо пригрозил:

— Через неделю узнаешь, чего.

Никогда уж не узнать ей, что должно было случиться в назначенное время, но и теперь, как тогда, бросило в жар и стеснило в груди…

И вот будто встретились.

Сидит за столом Григорий. Повел Тошка рукой — Григорий, тряхнул головой — и снова чудилось ей в этом жесте что-то от Григория. И все больше хотелось Катерине подойти к Тошке, коснуться его жестких волос, а потом припасть к нему, чтобы было все так, как представлялась ей встреча с Григорием, пока были от него письма.

Плавилась в душе Катерины тихая радость, и, должно быть, была она очень заметна: Тошка умолк на полуслове и посмотрел на нее долгим взглядом.

— Шел бы домой, Тошенька. Гляди, и завечереет скоро, — сказала Катерина, чтобы нарушить тягостное молчание.

— Отпуска кот наплакал, десять суток. Не дома сидеть приехал, — беспечно отозвался Тошка. Дрогнул голосом.

И оттого, что сказал он это намеренно весело, а потом каменно замер за столом, Катерина поняла, что он не уйдет.

«Батюшки светы, чего это он?» — тревожно подумала она и, чтобы успокоиться, стала убирать со стола, но постоянно чувствовала на себе неотступный взгляд Тошки и наливалась истомной тяжестью, бессильная укротить взбудораженное сердце.

— Ступай домой, Тоша, — попросила Катерина.

Тошка не ответил.

Катерина смахнула со стола огуречные огрызки и пошла в кладовушку отнести хлеб. Она еще надеялась, что Тошка уйдет и все образуется само собой, но знала, что не сможет прогнать его, и из всех звуков, какие доносились в сени со двора и с улицы, слышала только Тошкины шаги.

Тошка пришел нетерпеливый и горячий. Он обнял Катерину и, как когда-то Григорий, притиснул ее к себе. У нее замерло сердце, но ох как тяжелы и неласковы были Тошкины руки… Катерина рванулась, оттолкнула Тошку и кинулась в избу. Он пошел было за ней. Она протестующе замотала головой и, должно быть, сделала это очень решительно: Тошка остановился, оправил гимнастерку, а потом неспешно вышел во двор.

Катерина обессиленно села на лавку и, припав к подоконнику, перевела дух, а когда унялся в ушах звон, вдруг услышала, как отдаются в тишине улицы Тошкины шаги.

Не счесть, сколько раз прислушивалась Катерина к замирающим в проулке шагам Григория, и теперь тоже напрягла слух — растревоженная память все еще путала прошлое с настоящим, но шел Тошка твердо, и ничего не было в его торопливой походке от медленной поступи старшего брата.

ЖИЛИ-БЫЛИ…

День Победы праздновали у бригадира Фрола Калабина. Изба Фрола стояла на краю деревни. И это ее несерединное положение, да то еще, что была она на въезде, решило, где быть празднику, потому как затеялся он в один момент и не терпел никакого промедления.

На дворе стояла самая пора посевной. Еще не паханы были огороды, не чинены после зимы парники, и, отправляясь в сельсовет по случаю двадцатилетия окончания войны, мужики рассчитывали вернуться к полудню. Председатель сельсовета, должно быть, тоже не забывал о неотложных весной делах, принимал почетно, но долгой речью не томил. Сказал, что вот они, фронтовики, наголову разбили коварного врага, еще сказал, что честь и слава им за это, вручил новенькие медали и пожелал хороших показателей в мирном труде.

Обратной дорогой мужики толковали о посевных делах: запаздываем, говорили, нынче; поругивали Фрола — недосмотрел, дескать, за трактористами на ремонте, и они теперь, что ни день, животы в борозде греют. Совсем озаботились мужики, завздыхали о непаханых огородах и других тоже срочных делах. Фрол отбивался: у него, мол, тоже не пахано, однако урезонивал мужиков без надлежащей в таких случаях бригадирской твердости. Прошел слух, что жена Фрола приступила к нему с огородными работами самым решительным образом, и мужики только посмеивались: дескать, с женами нашими о сроках потолкуй, а мы поглядим, куда от них бежать наладишься.

Бабы в этой лесной стороне были крепкие. Они наравне с мужиками косили сено, валили лес и, случалось, верховодили в доме за хозяина. Тихий, безответный Мишуха Крестцов уже рассказывал, как прошлым летом из-за несвезенного к сроку сена провалялся ночь на повети, Фрол вспоминал о скалке: тяжела, вздыхал, эта орудья, увечна. Стали мужики прибаутничать: баб, мол, бояться — к девкам не ходить, и пошел бы разговор по этой веселой стезе, если б не обронил кто-то, что будь они неладны, и дела, и бабы, когда победа сегодня была и они к тому делу тоже приложили руки.

Фрол еще толковал о скалке, доказывал, что круглая ничего, круглую можно снести, но в разговоре наметилась перемена. Вспомнили о председателе сельсовета: хорошо, дескать, сказал, уважительно, потом о боевых делах пошла речь, что вот силен был немец, а все-таки смазали его по сусалам, а там и конец навели.

Шумно стало на телеге, стали мужики поговаривать, что большой праздник сегодня и по такому случаю обязательно должно быть им послабление. Фрол было воспротивился. Заговорил о севе: дескать, сами же ругаетесь, что отстаем, попугал малым процентом и, будь это в другой раз, может быть, чего-нибудь достиг, но теперь процент никак не шатнул решительности мужиков. Фрол сдался. Мужики запереглядывались, повеселели и прикатили в деревню с самыми серьезными намерениями.

Фрол подвернул лошадь к своей усадьбе. Мужики ссыпались с телеги и вместе с хозяином вломились в избу. Жена Фрола недовольно оглядела гостей и, верно, накинулась бы на мужа, что нет у него,