За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

— Эй, сторонись, ворона, задавлю!

«Тошка тешится. Счастливый! Война кончилась», — подумала Катерина и удивилась: ничто военное не ворохнулось в памяти. Думалось легко и о разном, но ни на чем не останавливались мысли Катерины. Она и сама не знала, что стоит сейчас на середине между прошлым и настоящим, а оттого коротки и неназойливы думы и не склоняются они ни на ту, ни на другую сторону жизни, разделенной надвое войной.

Полоненная тишиной и покоем, Катерина не услышала, как звякнула щеколда и как скрипнули ступеньки лестницы. Очнулась от звона упавшего в сенях ведерка.

В дверях стояли Кладкин и Тошка. Оба были навеселе и оба пытались войти в избу вместе.

— Это, значит, мы, Катерина. Я, то есть, и вот он, Теофилий, — объявил Кладкин.

— Точно, — сказал Тошка и, опередив Кладкина, вошел в избу и сел на лавку, норовя приклонить куда-нибудь непослушную голову.

— Устал парень, — сказал Кладкин, но тотчас спохватился: — Однако не всегда. Иной раз и дольше нынешнего на ногах, а бодрехонек. Опять же привычка нужна, тренировка… А по извозной части непревзойден. Непревзойден! Нет! Кого за горючим? Теофилия. Кто раньше всех с элеватора возвращается? Опять же он, Теофилий…

Кладкин давно перемахнул ту границу, за которой, как на привязи, держалась до поры его словоохотливость и, расписывая Тошкины добродетели, добрался до родословного древа. По нему Тошка был и вовсе знаменит. Одна веточка указывала на директора завода в областном городе, другая вела аж в одно московское учреждение.

— Не туда правишься, дядя Степан. По существу давай, — перебил его Тошка.

— Тебе, Теофилий, слово не дадено. Твое дело помалкивать, — сердито оборвал его Кладкин. — Вот я и говорю: хоть куда парень. Без него в колхозе как без рук. Колхозный интендант. Ну, это, значит, с одной стороны, а с другой, Катерина…

— И снова не туда, — подосадовал Тошка.

— Теофилий! — теперь уже грозно крикнул Кладкин и, усмиряя голос, покхакал немного, но непредвиденное вмешательство Тошки, видать, спутало весь порядок заготовленной загодя речи. Кладкин махнул рукой и неловко присел на краешек табуретки.

Катерина усмехнулась:

— Чего это ты, дядя Степан, вроде сватать собираешься? — спросила Катерина.

— Во! В самую точку! — сказал Тошка.

— Ох ты лешак! Весь распорядок нарушил, — вскочил с табуретки Кладкин. — Как уговорились? Ты, значит, сидишь, представляешь себя, а я сватовство веду.

— Будет, дядя Степан! Отложи-ка ты этот спектакль до другого подходящего случая, — недовольно сказала Катерина.

— Вот те раз, — растерялся Кладкин, а потом склонился к ней и зашептал на ухо: — Сдурела, девка. Экого парня спроворил тебе. Где ты нынче женихов-то найдешь?! Да он… да что там говорить!

— Ну и хорошо, — сказала Катерина. — И не будем говорить.

— Да ты погоди, погоди, девка, — не отступал Кладкин. — Не ладно ведь так-то… Ох, нет! Видно, не осилю я эту работу… Ага, вот и подмога появилась.

В избу влетела Тошкина мать Дарья. Она взвихрила воздух подолом широченного праздничного сарафана и молча замерла у порога. Перевела дух. Потом скоком оглядела всех, кто был в доме. Уставилась на Катерину.

— Вон оно чего, — все еще не отдышавшись, сказала она и зачастила взахлеб: — Ах ты, сучонка! Подстилка командирская! Старшего сманивала, сманивала, а теперь до младшего добралась. Ну нет! С кем научилась спирт жрать, тех и обхаживай. Замуж собралась! Добришко напоказ выложила…

— Остановись, кума! Святое дело нарушаешь! — трезвея, закричал Кладкин.

— Я те остановлюсь, сводня, я те покажу святое дело! — взвилась Дарья и ринулась на него с кулаками.

Кладкин попытался организовать круговую оборону. Он стал спиной к печке и заслонился табуреткой, но Дарья вырвала ее, швырнула на пол и вытолкала Кладкина в сени. Тем же манером она выпроводила туда Тошку и вернулась обратно.

Катерина еще не осмыслила всего происшедшего. Дарьина брань обожгла крапивой и словно придавила ее. Но длилось это только мгновение, а потом, как часто случалось на фронте, когда приставали к ней не в меру ретивые лейтенанты, Катерина почувствовала, как вызревает в ней страшная, туманящая рассудок ярость и просится наружу заученным словом.

— Вон! — не помня себя, закричала Катерина.

Дарья попятилась.

— Солдат, истинно солдат, — испуганно зашелестела она опавшим голосом и, нащупав вытянутыми назад руками двери, опрометью кинулась на улицу.

Всю неделю, пока гуляли новобранцы, Катерина не выходила на люди. Прибегала несколько раз давняя подружка, поведала о бабьих пересудах: будто бы рассказывает Дарья с божбой и крестным знамением, как огрела ее Катерина табуреткой, после чего якобы начались у ней пронзительные головные боли.

Сарафанная почта работала вовсю. Пока ходили Дарьины россказни от деревни к деревне, табуретка превратилась в нож, и к концу недели Катерина прослыла форменной разбойницей.

Когда уехали новобранцы и поутихли досужие разговоры, Катерина пошла определяться на работу.

В правлении колхоза по полуденному времени было безлюдно. Катерина застала там только председателя. Кузьмич стоял около большой школьной карты и держал в руках развернутую газету. Карта занимала целый простенок и, как настоящее военное пособие, была раскрашена красными и синими стрелами. Линия фронта протянулась неровной цепочной красных флажков, связанных меж собой тоже красной карандашной линией, проглядывалась издали и была заметно сдвинута на территорию союзников.

Кузьмич считал эту войну последней и был несокрушимо уверен, что после победы все европейские — а гляди, так и заморские — государства обернутся в советскую веру, и покривил душой: серьезно потеснил союзников и сейчас, должно быть, искал в газете подтверждения своей теории.

Заслышав за собой человека, Кузьмич неохотно сложил газету и обернулся.

— А-а! С победой, Катерина! Давно жду, а ты все не показываешься. Слышал, с гражданским населением не поладила?

— Было дело, — коротко отозвалась Катерина, чтобы не ворошить подробности сватовства Тошки.

— Ну-ну, — примиряюще сказал Кузьмич. — С чем пришла, не знаю, но, думаю, насчет работы. Угадал, значит? Рассказывали, что