Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

А методолог должен сказать: мы имеем знание, его смысл и тот объект, который за ним видится. Методолог должен увидеть это знание точно так, как его видит любой представитель конкретной науки, увидеть смысл в этом знании, а за знанием — объект. А потом он должен сказать: но меня интересует отношение знания не к тому объекту, который в нем видится, а к тому объекту, который отличен от этого знания. Тогда он должен ввести еще одно образование, как бы расслоить то, с чем имеет дело представитель конкретной науки, и зарисовать действительность в большем числе блоков. Если представитель конкретной науки в понятии видит объект, а в объекте — понятие, наложенное на объект, то методолог, наоборот, разводит это: вот знание, которое не есть объект, а вот этот объект, который еще не есть знание.

Объект, мир как таковой еще [не выступил] ни в каком знании. Как говорил Гегель: [объект есть] «вещь в себе и для себя». Когда мы говорим «знание», то в нем вещь выступает для нас [как бы как таковая]. А методолог должен взять знание и тем самым «вещь для нас», затем он должен нарисовать объект как таковой, то есть «вещь в себе», потом он должен начать выяснять взаимоотношение между ними, [изобразить] процесс познания [на схеме], то есть такое оперирование с объектом или знанием, в результате которого эта «вещь в себе» становится «вещью для нас». Он все это нарисовал в картинке и с этим должен оперировать.

В чем страшная трудность для логика, занимающегося познанием? Он находится в очень противоречивом положении. Чтобы работать в своем предмете и анализировать познание, он должен выделить объект как таковой, противостоящий знаниям. А как одно относится к другому? Такой позиции нет у представителя конкретной науки: если у него есть знание, то есть и объект. Если есть объект, то, значит, про него есть знание. И он это никогда не расслаивает, но употребляет то как объект, то как знание.

А философ и логик должны говорить о «вещи в себе» или о «вещи для себя» как противостоящих «вещи для нас». И тогда возникает вопрос: а что же в этот пустой блок объекта вложить? В контексте моего рассуждения это впервые будет не пустой, а наполненный блок. Если философ или логик говорит об объекте вообще, то он должен его изобразить. И он это делает. Как он это делает? Для этого обязательным методом логика является историческая перспектива.

Наука достигла определенного развития. Возьмем, например, этапы, которые проходило естествознание: первый, второй, третий, четвертый. Что делает логик? Он берет последнее знание [последнего этапа], выкладывает его как представление об объекте, а все остальные [знания предыдущих этапов] начинает сравнивать как частные, переходные формы, как приближение [к последнему знанию]. Он взял последнее знание, но он фактически удвоил конечное знание, а рассматривает он все предшествующее. Это одна ситуация.

На предыдущей лекции я рассказывал о другой ситуации, а именно: дело в том, что, когда все эти разные знания надо синтезировать, появляется проблема представления объекта в особом знании. Тогда в теле логики создаются особые изображения, специфически логические, которые изображают объект в особых схемах, отличных от схем этих специальных знаний.

Вспомните схему конфигуратора, когда имеется несколько знаний и их надо соединить. Как это сделать? Для этого надо представить себе объект как таковой, то есть фактически построить новое знание об объекте. Но не такое, которое стало бы наряду с другими, а знание в совершенно особой функции, которое мы строим так, чтобы оно работало не как знание, а как объект, как представитель или изображение объекта, как его модель. Значит, мало того, что здесь одно из знаний выдается за объект — в ходе исторического развития самой науки здесь выделяется еще особая группа изображений и фактически специальная группа знаний. Эти знания создаются специально такими и для того, чтобы изображать в этом предмете объект как таковой, то есть объект, противостоящий знаниям. И здесь есть большая проблема: какие изображения подходят для этой цели? На нее тоже должна ответить логика.

А теперь я хочу обратить ваше внимание на следующее. После того как мы нарисовали эту схему и все это выяснили, мы находимся в таком же положении, в каком находились логики в момент зарождения самой логики. И мы должны ответить на те же вопросы.

Итак, есть исходный объект, его можно поворачивать самыми различными сторонами. Можно начать анализировать только эти процедуры, и по этим изображениям [сторон объекта] сложится особая, частичная наука. Можно выделить эти изображения в особую дисциплину. Можно, например, изучать эти средства [анализа] — и будет опять особое направление. Можно брать попарно, например, процедуры и проблемы, объект и продукт. Мы можем поставить вопрос: каким образом продукт (знания) относится к объекту, который входит в содержание [этого знания]?

Если мы будем смотреть на историю логики сквозь эту призму, то я утверждаю: вы сможете объяснить все, что сложилось в истории логики. Например, мы говорим: есть понятие логики, есть логика познания, есть логика содержания, есть онтология, есть методология и т. д. — и идет дискуссия, как же все они относятся друг к другу. Мало того, обсуждается, например, проблема: не нужно трех слов — «теория познания», «логика», «гносеология»[83]. Неважно, в какой комбинации их употреблять…

Я спрашиваю: откуда это все взялось и почему сначала это были разные [науки], а теперь говорят, что «не нужно трех слов» и все едино? Это можно объяснить тем, что предмет сложный и неоднородный, его поворачивали разными сторонами и получили такие науки. Взяли с одной стороны — получили онтологию, взяли соотношение [знания и объекта], не учитывая процедур, — получили теорию познания, или гносеологию, берем со стороны средств — появляется методология. Все это не что иное, как частичные подходы к одному предмету, его частичное, фрагментарное изучение. Когда берут одни процедуры, получается формальная логика со всей вытекающей отсюда ограниченностью — но и с успехом вместе с тем.

А почему можно было сказать, что все это едино? Потому что Фихте, Шеллинг, Гегель первыми перешли к теории деятельности. Наверное, от них ведет свое начало глобальный подход к анализу деятельности. И тогда, если мы так поставили вопрос, мы должны согласиться с тем, что все, что раньше выступало