Традиции & Авангард. №1 (12) 2022 - Литературно-художественный журнал

Славик побежал дамам за мороженым, за эскимо, но когда они зашелестели сверкающими серебряными обертками, обеим сладкие молочно-шоколадные капли размякшего мороженого упали на животы: Нинки были на сносях…

Обе – одинакового маленького роста и кудрявые, обе – почти брюнетки, обе – симпатичные и при этом на одинаковых, на глаз, сроках беременности. Положение Славика, высокого ослепительного блондина, между двумя Нинками выглядело не только двусмысленным, но и почти вызывающим.

– Может, в кривые зеркала пойдем? – предложил Славик, но неуверенно как-то предложил, вяло.

– Слав, ну ты как скажешь! – возмутилась Нинка, которая жена.

– А куда?

Все с завистью посмотрели на колесо обозрения: там на самом верху видна вся Москва, Кремль, Университет… Но очередь, чтоб ей неладно было!

Из всего разнообразия, что предлагал парк ЦПКиО, оставались детские лошадки с оленями, велосипеды, тир и самолеты.

Что сподвигло беременных «девушек» на полет? Может, «Марш авиаторов», накрывший из громкоговорителей всю поверхность парка? Может, Славкино пальто или долгожданные корочки дипломов? Или солнечный день и катание «впятером» на лодках? А может, новые станции метро, кольцом обнявшие высотки, устремленные в небо Москвы, теперь уже точно навсегда мирное, или мозаичные панно с самолетами в том же метро? Или скульптуры, рельефы, барельефы и даже горельефы, но неизменно прославляющие растениеводство с животноводством и виноградарством? А если все вместе: солнце, лето, молодость и, главное, безмерное чувство свободы и полета?

Но вот Славик опять побежал, теперь уже за билетами, а Нинка с Нинкой поднимались по деревянным ступенькам аттракциона: каждая к своему самолету.

Взревели моторы, и закрутились пропеллеры. Крылатые машины неохотно набирали скорость, словно противились такому безобразию, но нет, они просто пытались поднять в воздух четверых. С земли Славка глазел, как одна Нинка проносится за другой, бледнея и одновременно зеленея с каждым поворотом. Что-то было не так…

– Нажми стоп-кран! – бросился железнодорожник Славка к карусельщику. – Останови самолеты!

– Не положено! – грозно ответил карусельщик. – Положено три минуты.

Славка послушно отошел в сторону, тарабаня ногой от нетерпения: сестра с женой крутились, получая удовольствие согласно таксе. Славка глянул на часы: нет, три минуты ему не показались вечностью – они растянулись до пятнадцати! Карусельщик с округлившимися глазами сохранял жалкое спокойствие.

– Катись отсюда, специалист хренов! Я – механик, я – инженер! – Славка оттолкнул карусельщика от примитивного пульта. Эх, разве с такой техникой новую жизнь построишь?

Посадить оба самолета путейцу Славику удалось еще минут через десять.

Ночью в комнате Нинкиных родителей, безуспешно пытающихся уснуть и оттого ворочающихся на стонущей панцирной кровати разнонаправленно и одновременно, раздался стук в дверь.

Нет, теперь от ночных стуков в дверь ни у кого сердце не замирало, не устремлялось в пятки, увлекая за собой желудок, двенадцатиперстную кишку, поджелудочную железу и далее весь пищеварительный тракт. В будни не стучали.

Стучали исключительно в ночь с субботы на воскресенье, после короткого рабочего дня и после бани. И означало это одно: козел, в смысле, домино. Посреди коридора вороньей слободки, где жила Нинка с родителями, расставлялся стол, и стучали до утра. Если было тихо, значит, резались в преферанс…

– Есифовна… – в комнату просунула голову ничья бабушка. – К телефону!

Капитолина Иосифовна спрыгнула на пол, пробежала половину коридора вороньей слободки, потеряла тапок у комнаты бывшего горского князя, а взяв трубку и выслушав незнакомый женский голос, с облегчением вздохнула.

Утром Григорий Иванович пришел к начальнику отдела, причем хотя и изрядно помятый, но в самом веселом расположении духа.

– Пётр Петрович, отпусти ты меня домой: сегодня ночью внучка родилась!

Он с Капитолиной Иосифовной закрутился, бегая то в роддом с передачей, то на почту с телеграммой зятю на Камчатку, то в магазины: за пеленками, ванночкой, коляской…

Поздно ночью, лишь только они достали из новенького холодильника «Саратов-2» запотелый графинчик, только хотели разлить по граненым рюмочкам холодненькую и выпить за здоровье внучки, дочки и зятя, как вновь раздался стук в дверь.

– Есифовна… – в дверь заглянула тетя Паша. – К телефону!

Тапок во время второго марш-броска был потерян у комнаты бесследно исчезнувшей в тридцать восьмом году Люции Францевны.

Наутро Григорий Иванович пришел к начальнику отдела еще более веселый и более помятый.

– Как внучка? – спросил начальник и, лукаво посмотрев на Григория Ивановича, сам же себе ответил: – Вижу, что хорошо.

– Пётр Петрович, отпусти ты меня домой: у меня сегодня ночью внук родился!

Некоторое время оба смотрели друг на друга с явным недоумением, наконец тот, которого звали Петром Петровичем, от негодования вскочил со своего начальственного места:

– Имей совесть! Надо опохмелиться, так прямо и говори!

Заступница

Много лет назад мои друзья путешествовали по Заонежью. На ночь их приютила старая женщина. Из всех жителей деревни она осталась одна со своим взрослым сыном-инвалидом. Моим друзьям, совершенно незнакомым ей людям, старуха пожаловалась, что некому ей будет перед смертью передать ключ от деревянной часовни.

Вот и все, что я знаю об этой женщине, остальное надумано, а мои друзья так и не смогли вспомнить название той деревни.

* * *

– Да ты не эту давай, а другую, короткую. – Старуха обращалась к дыре, к лазу на потолке в сенях, куда канул ее сын.

Запрокинув голову и от напряженного сосредоточения раскрыв рот с редкими кривыми зубами, она на слух, по скрипу досок под осторожными шагами, определяла, в каком месте чердака находится сын. Шаги потоптались на месте, затем удалились, вернулись и вдруг затихли.

«Как он там?» – она сглотнула слюну и чуть склонила голову в раздумье. В ответ что-то грохнуло.

«Это не доски, – рассуждала старуха. – Коромысла! Они самые! На кой сын коромысла вытащил, сам с родника возит воду на тачке, в алюминиевом бидоне, может, в печке решил спалить?»

Тяжелые, с заусенцами, они грубо вырублены равнодушной мужской рукой, да так, что никакие подоткнутые тряпки, ни даже рукава истлевшего ватника не могли защитить некогда квадратные, а ныне поникшие плечи старухи.

Она закрыла рот: сухо в нем стало, совсем сухо, да и шея затекла.

– Что ты там шаришь, дурачок? А?.. Там корчага стоит, совсем чуть-чуть треснутая, смотри не разбей!

Но «там» не шарили, коромысла едва слышно уложены были обратно, и скрип досок теперь приближался к трубе. Стоя внизу, в сенях, старуха почти видела ее, пронзающую скат крыши, ощущала неразгибающимися сухими пальцами ее шероховатые самодельные кирпичи, скрепленные растрескавшейся глиной.

Рядом с драгоценной