Белая башня - Екатерина Лесина

Он метнулся в сторону, впрочем, успев ткнуть кабана клинком. И тот, прошив опаленную шкуру, мышцы не одолел.

А Тень вдруг споткнулся.

И…

Упал.

Перекатился в сторону, уходя от зверя, который теперь не видел ничего, кроме этого, раздражающего, виноватого во всем, человека. Он издал низкий горловой звук, и ринулся, спеша разодрать.

Стоптать.

Сделать хоть что-то.

Только вторая тень оказалась рядом, чтобы вогнать клинок по самую рукоять. И кабан, дернувшись было, вдруг понял, что сил не осталось.

Ирграм четко ощутил момент оборвавшейся жизни.

Пусть и кабаньей.

Он подался вперед, едва не свалившись со своего убежища…

— Огонь! — заорали снизу. — Огонь туши, чтоб тебя… нам только пожара не хватало! Поохотились, мать вашу…

Ирграм с некоторым сожалением все же спустился.

Лежавший на земле секач даже сейчас производил впечатление. Огромный, что скала, с вытянутой харей, с клыками, что пожелтели от времени. И каждый — с человеческую руку длиной, если не больше.

— Яйца резать надо, — Дикарь кабана обходил стороной. — Или мясо…

— Его жрать — зубы сломаешь, — Тень огляделся. — Там вон… маг многих задел.

— Извините, я… к такому не привык, — Винченцо пригладил руками растрепанные волосы. — Одно дело — честный… или почти честный бой. Замок. Там. Стена. Войско вражеское, а тут… кабаны… чтоб их.

— Подранков будет прилично, но… — Тень поглядел на лес. И перевел взгляд на кабана. Вздохнул. — Что бы там ни выло, испытывать удачу я бы ни стал.

Ирграм свистом призвал к себе рытвенника. Не то, чтобы его так уж волновали проблемы людей. Но след крови и боли был весьма ярким.

Первая свинья лежала в десяти шагах. Она упала на мхи, и шкура её, оплавленная магическим огнем, почернела. Но зверь еще дышал. Бока то поднимались, то опадали. Рядом с ней, жалобно повизгивая, держалась пара поросят, с которыми рытвенник управился быстро.

— Забирай, — разрешил Ирграм и, подойдя поближе к зверю, заглянул в крохотные глаза свиньи. Интересно, получится или нет? Он протянул руку, касаясь жесткой щетины. — Тише… я заберу твою боль.

И потянул силу.

Сам. Сперва показалось, что ничего не выйдет, но вот к пальцам устремилась первая ниточка. Вторая… и зверь затих.

Глаза его остекленели.

А Ирграм вздохнул. Что ж, жизненная сила есть и у неразумных тварей. Это, несомненно, плюс. Но вот силы этой — жалкие крохи. Да и вкус у нее… так себе.

— Эй, — он подцепил свинью за ногу и сдернул. — Сюда идите…

Рытвенник, доглатывая кусок мяса, тоже поднял морду и тявкнул. Только ответом ему стали не голоса людей, а тот же вой, только уже слаженный. И близкий.

Слишком уж близкий.

Глава 20

Глава 20

Верховный

Новое сердце билось ровно, но все равно ощущалось… не так. Верховный с трудом удерживался, чтобы не прижимать руку к груди, снова слушая стук этого, чужого сердца.

Кровь на одеждах осталась.

И ноющая боль там, внутри. И страх, что вот сейчас грудь разойдется и сердце вывалится на землю. или в подставленные ладони Верховного. Это будет правильным.

Его собственное сердце лежало на золотом блюде перед каменным ликом божества. Божество к подношению осталось равнодушно, впрочем, как и всегда.

А Верховный…

Он плохо помнил, как спустился вниз, верно, удержавшись на ногах еще одним чудом. Или, что вероятнее, заботами помощников. И уже в паланкине, который медленно покачиваясь плыл над человеческой толпой, очнулся.

И закашлялся.

И вырвало его кровью, впрочем, это нисколько не смутило Яотла, который, стянув плащ, вытер рот Верховного, а после подал воды.

— Вы живы, — сказал он. — И это хорошо.

Хорошо.

Или нет?

Сердце ныло. Ему было тесно. Тот человек, он был огромен, а Верховный? Годы иссушили плоть. И теперь ребра давили на сердце. А сердце норовило раздвинуть их.

— Как вы себя чувствуете? Говорить можете?

— М-могу, — с запинкой произнес Верховный.

— Дышите. Считайте и дышите, — его руки перехватили. — Со мной вместе. Вдох и выдох.

Он ведь как-то дышал и без этой вот ненужной помощи. Или… вдох глубокий, болезненный, отзывающийся где-то внутри, где жили легкие. И выдох такой же, но жжение в груди стихло.

И в целом стало легче.

— Благодарю, — сказал Верховный, окончательно взяв себя в руки.

Яотл молча склонил голову и протянул флягу.

— Вода.

Вода была теплой и тухловатой, верно, не обновлялась давно, но Верховный был благодарен и за такую. Вода проливалась внутрь тела, даруя успокоение. И к тому моменту, когда паланкин прибыл к Храму, он окончательно успокоился.

— Одежды лучше вовсе снять, — тихо произнес Яотл. — Нагота… естественна, а вот…

Окровавленные, испачканные рвотой одежды будут неуместны, ибо найдутся те, кто узрит не чудо, а эту вот кровь и остатки рвоты.

Пусть нагота.

Верховный не стыдился тела, сколь бы слабым и дряхлым оно ни было. И из паланкина он выбрался, опершись на руку Яотла. И стоял, позволяя людям разглядывать себя. Не стоило обманываться. Не он привлекает их, но розовый след, что змеей пролег на груди, хотя за время пути шрам стал тоньше.

Меньше.

Еще немного и вовсе исчезнет он.

Но пока он был. И люди смотрели. А потом кто-то встал на колени, и дрогнула, покачнулась толпа, спеша склониться… пусть и перед Верховным, который ныне стал не собой, не человеком, но знаком свыше.

А людям нравятся знаки.

Он шел мимо них, глядя на сгорбленные спины, часто обнаженные, смуглые и покрытые каплями пота, испытывая смешанные чувства.

Радость?

Пожалуй. Люди убедили, что боги живы и спешат поклониться не только потому, что принято? Или это радость другого свойства? Верховный никогда не считал себя самолюбивым, но, выходит, ошибался? И только ли в этом?

Печаль.

Они поднимутся. И забудут. О восторге, который испытали. О чуде. И о нем тоже.

А еще…

Еще это чудо, если подумать, мало что изменило.

Так, обнаженным, он добрался до собственных покоев, в которых его уже ждала теплая ванна. И Акти, оттирая с кожи кровь и пот, смазывал её после маслами.

Становилось легче.

И сил прибавилась.

И дышать, дышать тоже получалось без труда. Более того, кажется, настолько хорошо Верховный себя давно не чувствовал.

Он и поел с удовольствием. И поспал бы, ибо после еды стало клонить ко сну, но слуга сообщил о приходе Владыки Копий.

Акти застыл.

— Иди, мой мальчик, — разрешил ему Верховный. — Поешь. И приберись. А потом… потом мне нужно будет, чтобы ты сопроводил меня в одно место.

Владыка явился в праздничных одеждах, разве что головной убор из перьев снял, но золотые ленты украшали темные волосы его.

Как золотая краска — щеки и лоб.

Снова золото.

Много золота.

— Вы живы, — сказал он, озираясь.

— Я отослал его, — Верховный указал на кресло. — Хороший мальчик. Я благодарен вам за дар, столь ценный…

— Рад услужить. И рад, что вы живы… я честно, понятия не имел, что она вот так… и она действительно…

— Действительно, — Верховный прижал руку к груди. Пусть скрытая под одеждой, но кожа отозвалась на прикосновение теплом. — Она вытащила сердце из того… наемника. И отдала мне. И теперь оно мое. А что, кто-то не поверил?

— Всегда находится кто-то, кто не верит, — Владыка покачал головой и подхватил из вазы горсть орешков. — Я сам видел… и сейчас, и раньше, когда она… вернула моего мальчика. Но все одно это слишком… слишком, чтобы принять. Вот и люди будут искать иного объяснения. Понятного.

— Они ждали чуда. А когда то случилось, чудо оказалось чересчур чудесным? — не удержался Верховный.

— Именно. По городу уже идут слухи, что все это — работа мага, что он создал эту… — Владыка щелкнул пальцами. — Иллюзию. И на самом деле невозможно взять сердце одного, чтобы отдать другому. К счастью, эти голоса слабы.

— Пока слабы.

— Пока, — согласился он и замолчал.

— Яотл, — Верховный понял, чего от него ждут. — Я назову его имя. Утром. Я поднимусь на вершину. И он пойдет со мной. А когда мы совершим то, что должно, и спустимся, я назову его имя.

По тени, что мелькнула в глазах Владыки, Верховный понял: доволен.

Несказанно.

И не был ли этот выбор, Верховному предоставленный, иллюзией? Те двое, они явно глупее, слабее и в целом не слишком к себе располагают. Хотя… даже если