Ермак. Князь сибирский - Сергей Егорович Михеенков

Платье ветхое, всё истасканное,

И пошёл Ермак в Казань за милостынью

Побираться, христарадничать.

Заприметил там Ермак пороховую казну,

И с тем вернулся он к товарищам:

– Ой вы, братцы мои, атаманы молодцы!

Да копайте вы ров под пороховую казну!

Скоро вырыли глубокий ров донские казаки.

Как поставил там Ермак свечу воску ярого

Во бочонок ли поставил полный с порохом,

А другую он поставил, где с царём сидел.

И сказал Ермак царю Грозному:

– Догорит свеча – я Казань возьму!

Догорела свеча – в Казани поднялося облако!

Как крикнул Ермак донским казакам,

Донским казакам, гребенским и яиковским:

– Ой вы, братцы мои, атаманы молодцы!

Вы бегите в город Казань скорёхонько,

Вы гоните из города вон всех басурман,

Не берите в полон ни одной души:

Плен донским казакам ведь не надобен!

Поэтическое произведение, исторгнутое из самой души народной и окрашенное беззаветной любовью к своему герою, не требует подтверждения исторической полноты и точности. Даже особой достоверности не требует. Эта песнь-былина, записанная в Донском краю в одной из казачьих станиц, конечно же, вся Доном и пропитана. Принять её как историческую правду означает поверить в то, что Казань в 1552 году взяли казаки, и не просто казаки, а именно донские. Но ничего здесь исправлять не надо. Надо просто понимать, что Войско Донское да атаманы молодцы с самого своего изначалия имели свою твёрдую идеологию, прочно соединённую с укладом жизни, и стояло всё это на трёх столпах: вере, воле и казачьем товариществе. Пели эту былину старые казаки, уже не садившиеся на коня, и поднимали дух молодым, сидевшим в седле прочно, разжигали в сердцах совсем юных казачат жгучее желание поскорее дотянуться до стремени и взять в руки дедовский клинок и ухватить за древко копьё.

А между тем достоверно известно, что казачьи отряды привёл к Казани с Дона и степи другой атаман, имя ему Сусар Фёдоров. Привёл «не за крестным целованием», а пред лицо врага, который был одинаков и для Москвы, и для казачества, а главное, для веры православной. Пройдут десятилетия, для истории – один миг, и в 1632 году, когда царь Михаил Фёдорович потребует от Дона принести присягу на верность службы, Дон с достоинством ответит: «Крестного целования на Дону, как и зачался Дон казачьими головами, не повелось: при бывших государях старые казаки им, государям, неизменно служивали не за крестным целованием; в которое время царь Иван стоял под Казанью и по его государеву указу атаманы-казаки выходили с Дону, и с Волги, и с Яика, и с Терека и атаман Сусар Фёдоров и многие атаманы-казаки ему государю под Казанью служили – не за крестным целованием… При Михаиле Черкашенине во Пскове сидели в осаде… не за крестным целованием. Донской атаман Ермак Тимофеевич покорил Сибирское царство… не за крестным целованием».

Государственной власти всегда необходима покорность народа, послушные и дисциплинированные войска. Казачество – часть войск, по-нынешнему – вооружённых сил, армии. С укреплением государства значение этого требования возрастает, и, наконец, наступают сроки, когда варианты просто исключаются. И это вполне естественно и бесспорно. Но под Казанью в 1552 году было иначе.

В ту ночь – если, конечно же, она была – старые казаки вспоминали рубку на казанских стенах, а потом на городских улицах и преследование остатков татарского войска, пытавшегося избежать истребления и плена.

В песне-былине, приведённой выше, роль донского атамана Ермака Тимофеевича, по всей вероятности, сильно преувеличена. Как русские летописи, верноподданнически желая угодить начальству, отдали лавры казанской победы молодому царю Ивану IV, так и Дон излишне поклонился Ермаку, замолчав имя другого и истинного героя Казани – атамана Сусара Фёдорова.

В тот год на южных рубежах Московского царства было по-прежнему неспокойно. Девлет Гирей в очередной раз двинулся на Москву, но был разбит под Тулой и ушёл назад в степь. Казачьи заставы вовремя предупредили московских воевод о движении крымчаков, и Москва сильными полками смогла перехватить его за сотни вёрст. Казаки преследовали разрозненные чамбулы татар, отбивали отставшие обозы и полон, который те успели нахватать в городках и селениях, лежавших на пути. Царя беспокоили и ногайцы. Измаил Мурза и интересами, и, главное, верой был связан с турецким султаном и мог помешать московскому походу на Волгу. Для удержания ногаев от такого шага царь послал туда казаков. Сам же встал во главе русского войска и двинулся к Казани.

Историк казачества Е. П. Савельев пишет: «Узнав о таком бесповоротном решении православного московского царя, всё украинское казачество встрепенулось и двинулось под Казань на помощь русским в числе от пяти до семи тысяч человек, вооружённых саблями, копьями и пищалями. Двинулось и донское казачество под предводительством своего атамана Сусара Фёдорова, оставив часть своих вольных сподвижников на берегах Дона для защиты от нападения турок, крымцев и астраханцев». Его предшественник А. И. Ригельман в своей «Истории или повествовании о Донских казаках»[34] описал этот поход так:

«Проведали казаки о том, что московский царь Иван Васильевич ведёт войну с татарами в течение семи лет и что заветным желанием его является взятие главного города татарского ханства – Казани.

Казань по тому времени была неприступной крепостью, и русское войско тщетно стояло около неё в течение долгих месяцев.

Зная, что русские московского царства держатся такой же “греческой” веры, как и сами казаки, а татары – веры магометанской, донцы решили оказать помощь московскому царю.

Атаман отделил часть казаков и послал их к устью Дона с тем, чтобы они настреляли там как можно больше птиц-баб, которые тогда бесчисленными стаями обитали в гирлах реки, и, собрав с них перья, доставили их для украшения и убранства боевых костюмов казачьего войска.

Украсив с головы до ног птичьими перьями каждого казака, атаман подвёл донцов к Казани.

К городу казаки подошли ночью и, раскинув свой стан в виду русских войск, развели костры.

Как только запылали казачьи костры, в царском войске сейчас же обратили внимание на пришельцев.

Фантастичность одеяния казаков, резко подчёркиваемая среди ночной тьмы огнём костров, не на шутку испугала воинов русской рати. Доложили царю о приходе каких-то чудовищ.

Царь послал одного из бояр разведать, что это за люди, зачем пришли и куда идут.

Боярин направился к стану казаков, но чем ближе подходил к ним, тем чуднее и страшнее казались они ему. Он не только не расспросил их, как велел царь, но даже не дошёл до них, убежав со страху назад в свой стан.

Разгневанный трусостью боярина, царь приказал ему тотчас вернуться назад и исполнить приказание