Балтика - Владимир Виленович Шигин

армии не примкнувшим к мятежу остался лишь один полк – Саволакский пехотный. Но пока известие о его благонадежности достигло ушей Густава Третьего и он послал туда офицера передать солдатам свою благодарность за преданность, было уже поздно. Полковые офицеры после долгих раздумий все же подписали пункты аньяльской конфедерации, а солдаты при виде королевского посланника принялись выкрикивать:

– Передай Густаву, пусть созывает сейм: воевать нам или возвращаться к женам!

Теперь с королем всегда неотступно следовал конвой лейб-драбантов во главе с Хансом фон Ферзеном. Полковник ранее воевал за независимость республиканской Америки, а теперь был приставлен охранять тело короля. Ружья драбанты всегда держали со взведенными курками, готовые к бою.

В те дни на аванпостах шведские и русские офицеры встречались у костров, распивая шампанское. О войне напоминали лишь дозоры, разъезжающие на виду друг друга. Шведы жаловались нашим, что по ночам цыгане воруют у них лошадей.

– Это не по правилам! – возмущались шведы. – Зачем ваши гусары занимаются конокрадством!

– Увы, эти гусары только это и умеют! – смеялись наши, разводя руками. – Впрочем, ежели позолотите ручку их женам, те смогут предсказать и вашу скорую судьбу безрадостную!

Между тем требования аньяльцев к своему королю все возрастали. Смелея от собственного успеха и безнаказанности, они уже не просили короля о заключении с русскими мира. Теперь они требовали участия офицеров в работе сейма, упразднения министерства финансов, ареста и суда над самим королем. Не испытывая более судьбу, Густав Третий, бросив митингующую армию на своего брата – герцога Карла, поспешил в Стокгольм, чтобы уже оттуда силой закона и общественного мнения обуздать мятежников.

Едва король покинул ставку, Карл Зюдерманладский собрал у себя генералов. Только что прибывший от флота из Свеаборга и еще не искушенный в армейских интригах, он во всеуслышание заявил:

– Погодите, мы еще с вами устроим русским в здешних лесах второй Гогланд!

Генералы онемели… И лишь один из них, старенький и лысенький интендант, всхлипнув, замахал руками:

– Ваше высочество, не надо второго! Хватит с нас и одного!

Именно тогда шведская армия безмолвно убралась от стен Фридрисгама. На суше наступило полное затишье. Тем временем, вслед за армией мятежный дух распространился и на шведский флот.

* * *

Незадолго до начала войны императрица Екатерина серьезно поссорилась со своим сыном. Все началось с того, что Екатерине донесли о том, что Павел увлечен фрейлиной Нелидовой. Разгневанная императрица велела звать сына из Гатчины к себе.

Павел I Петрович

– Как ты можешь изменять такому ангелу, как твоя жена? – набросилась она на Павла.

Но тот неожиданно расхохотался ей в лицо:

– Что я слышу! Вы проповедуете мне мораль! Вы, меняющая фаворитов как перчатки!

– Вон! Уходите немедленно, или я прикажу вас арестовать! – закричала взбешенная императрица. – Ты забываешь, что ты мне сын!

– Я этого никогда не знал! – гордо ответил Павел, покидая кабинет матери.

В тот же день Екатерина составила секретное завещание, в котором лишала Павла права на престол.

Вернувшись же в Гатчину, вчерашний наследник престола продолжил муштровку своего любимого гатчинского войска – нескольких пехотных батальонов и артиллерийской команды, одетых и выученных на прусский манер.

С открытием боевых действий в Финляндии Екатерина, разумеется, вспомнила и об этих батальонах и велела передать все войско Павла во флот для действий при абордажах. Сын категорически воспротивился:

– После кораблей мне их уже никогда воедино не собрать!

В свою очередь Павел выдвинул матери два условия посылки своих войск на войну: во-первых, использоваться они должны только на сухопутье и без раскассирования, а во-вторых, перед отправкой он должен для поднятия духа уходящих представить их императрице.

Екатерина по первому пункту требований особо не возражала, но зато возмутилась по второму:

– Прусскую армию я смотреть не желаю!

Однако Павел к этому времени уже сумел встретиться с последним из материных фаворитов, графом Мамоновым, и тот сумел уговорить Екатерину присутствовать на проводах гатчинского воинства. Одновременно Павел начал проситься на войну и сам. Императрица некоторое время отвечала отказом. То ли боялась за жизнь сына, то ли опасалась за возможный рост его популярности в армии, но, в конце концов, дала себя уговорить.

Перед самым отъездом Павел составил в ответ на секретную бумагу матери о лишении его престола свою, тоже не менее секретную. То был акт порядка передачи престолонаследия от старшего к младшему, акт, которому все последующие российские императоры неукоснительно следовали вплоть до 1917 года.

Смотр сводного гатчинского полка был назначен Екатериной в Царском Селе.

Отправление Павла на войну выглядело весьма трогательно. Сам виновник торжества выглядел так, словно ехал на верную смерть.

В парадном строю с развернутыми знаменами и барабанным боем полк промаршировал мимо стоявших на дворцовом балконе Екатерины, жены Павла, Марии Федоровны, и великих князей. Гатчинцы вышагивали знаменитым гусиным прусским шагом, от которого так давно отвыкла русская армия. Императрица, глядя на все это, откровенно морщилась, Мария Федоровна плакала. Впереди всех с обнаженной шпагой торжественно прошагал сам Павел, за ним пучеглазый полковой командир барон Штейнвер, задиравший ноги так высоко, что казалось, он вот-вот завалится на спину.

После смотра императрица пожаловала солдатам тысячу рублей, обер-офицеры были жалованы к руке, а штаб-офицеры приглашены на обед. «Тут прослезились великие князья, и приметное смущение скрывала ея императорское величество» – отметил в своих записках секретарь Екатерины, Храповицкий.

– Ваше высочество, – шептал за обедом на ухо Павлу вкрадчивый Штейнвер. – По моим сведениям, государыня не желала смотреть наш полк по наущению генерала Мусина-Пушкина!

– А ему каков-то резон? – удивился доверчивый Павел.

– Самый прямой! Боится он, что с вашим приездом все увидят ваш талант и его никчемность!

– Какая низкая подлость! – покраснел Павел от злости. – И это мой бывший воспиаттель! Я ему еще покажу!

Не успел Павел еще доехать до линии фронта, как туда же засобиралась и его верная жена.

– Хочу доставить мужу сюрприз и повидать его день-два! – заявила она императрице.

Екатерина поджала губы:

– Сударыня, сидите уж подле своих деток! Только вас еще на войне не хватало!

На том разговор и кончился.

20 августа Павел добрался к Фридрихсгаму. Нетерпеливый и порывистый, великий князь сразу же серьезно повздорил с «мешком нерешимым». Мусин-Пушкин напрочь отвергал все бесчисленные наступательные прожекты цесаревича. После каждого из таких общений с Павлом Мусин-Пушкин охал:

– Господи, и откуда сия пилюля для меня горькая сыскалась!

Цесаревич же стремился поспеть везде, скакал туда-сюда на лошади, рвался на аванпосты. Вечерами, помня сказанное Штейнвером, во всеуслышание поносил главнокомандующего за трусость. Через десять дней Мусин-Пушкин не выдержал и дал Павлу разрешение