Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

Рыжий метался и стонал, ему впрыскивали камфору, он смотрел прямо перед собой, и все время пальцы его были в движении.

Черный быстро ушел.

Но в двери лезли солдаты.

«Дай его нам!»

Хотели убить…

К вечеру рыжий стал спокойным, умер. Отнесли в часовню.

Легкораненые из нашей палаты бегали смотреть на него.

Ворошили труп.

Солдаты пришли и рассказывали мне, что «белый» — толстый, а… у него громадный. Так перед тем, как сожгли труп Распутина в топке Политехнического института, раздели тело, ворошили, мерили кирпичом.

Страшная страна.

Страшная до большевиков.

«Сентиментальное путешествие»

Последняя фраза может натолкнуть на мысль, что в том старом < юре, который вспыхнул сейчас с неожиданно новой силой, в этом вечном русском споре на тему «Кто виноват?» Шкловский явно на стороне тех, кто полагает, что в случившемся виновата Россия.

Но для него это — только одна сторона правды.

Гражданскую войну Шкловский сравнивал со спором двух женщин, каждая из которых доказывала, что именно она — кровная, родная мать ребенка. Царь Соломон, как известно, приказал разрубить ребенка пополам и каждой отдать по половинке. И тогда одна и «женщин сказала: «Не надо, отдайте его ей!» Так мудрый Соломон риал, которая из двух «матерей» — настоящая.

Нечто похожее на чувства этой матери, решившейся отдать своего ребенка в чужие руки, лишь бы только он остался жив, Шкловский испытал, узнав о разгоне Учредительного собрания:

Сообщила мне об этом одна полная женщина, жена издателя, добавив: «Да, да, разогнали, так и нужно, молодцы большевики».

Я упал на пол в обмороке. Как срезанный. Это первый и единственный мой обморок в жизни. Я не знал, что судьба Учредительного Собрания меня так волновала.

К этому времени партия (речь идет о партии эсеров. — Б. С.) сильно левела. Идешь по Крещатику, встречаешь товарища.

«Что делаешь?» Отвечает: «Да вот признаю Советскую власть!» И радостно так.

Не раз и не два можно было остановить гражданскую войну в России. Конечно, это можно поставить в вину большевикам. Но они не изобретены, а открыты…

И я произнес речь. Мое дело темное, я человек непонятливый… Я как самовар, которым забивают гвозди.

Я сказал: «Признаем эту трижды проклятую Советскую Власть! Как на суде Соломона, не будем требовать половинки ребенка, отдадим ребенка чужим, пусть живет!»

Мне закричали: «Он умрет, они его убьют!»

Но что мне делать? Я вижу игру только на один ход вперед.

В то время, когда писались эти строки, вопрос о признании трижды проклятой Советской Власти» был уже решен многими вчерашними злейшими ее врагами. В эмиграции уже возникло движение, призывавшее к сотрудничеству с советской властью — сменовеховство. (Слово это родилось от названия сборника «Смена вех», издававшегося в 1921 – 1922 годах в Праге и Париже группой иммигрантов.) Лидеры сменовеховства исходили из того, что русская интеллигенция должна быть вместе со своим народом и принять ту форму правления, которую избрал народ. Иными словами, они хотели служить России, какая бы власть в ней ни утвердилась.

Шкловский думал (во всяком случае, чувствовал) иначе.

Призывая отдать «ребенка» в чужие руки, он говорил не о России. Люди, в чьих руках оказалась Россия, на его взгляд, вовсе не были ей чужими — они были плотью от ее плоти, кровью от ее крови. «Ребенком», которого он предлагал отдать в чужие руки, чтобы тот остался жив, была для него не Россия, а — революция.

Призывая отдать это любимое детище русских интеллигентов в руки большевиков, он хотел, чтобы революция — жила, чтобы она не погибла. Как бы «неправильно», даже уродливо ни росла она в этих «чужих руках». Люди же, продолжавшие истошно кричать, что «ребенок» принадлежит им, только им и больше никому, как ему тогда представлялось, могли добиться лишь безусловной гибели этого «ребенка».

Для выяснения истинной роли этих людей, искренно и не без оснований считавших себя законными родителями русской революции, он нашел потом другую, гораздо более злую и беспощадную, но и более горькую метафору:

Кажется, принято шутить и слегка вольничать словом.

Итак.

Когда случают лошадей, — это очень неприлично, но без этого лошадей бы не было, — то часто кобыла нервничает, она переживает защитный рефлекс (вероятно, путаю) и не дается.

Она даже может лягнуть жеребца.

Заводский жеребец (Анатоль Курагин) не предназначен для любовных неудач.

Его путь усеян розами, и только переутомление может прекратить его романы.

Тогда берут малорослого жеребца — душа у него может быть самая красивая — и подпускают к кобыле.

Они флиртуют друг с другом, но как только начинают сговариваться (не в прямом значении этого слова), бедного жеребца тащат за шиворот прочь, а к самке подпускают производителя.

Первого жеребца зовут пробником.

В русской литературе он обязан еще после этого сказать несколько благородных слов.

Ремесло пробника тяжелое, и говорят, что иногда оно кончается сумасшествием и самоубийством.

Оно судьба русской интеллигенции.

Герой русского романа пробник…

В революции мы сыграли роль пробников.

«Zoo, или Письма не о любви»

При всей жестокости этого определения, в нем не только ирония, но и глубоко запрятанная, до сих пор причиняющая страдание боль. Ведь фраза «В революции мы сыграли роль пробников» относится не только к современникам автора. Фраза эта прямо перекликается с примыкающей к ней: «Герой русского романа пробник». А это значит, что туже роль в русской истории сыграли Онегин и Печорин, Базаров и Рудин, Пьер Безухов и Андрей Болконский — весь цвет интеллигенции российской.

У многих эта боль трансформировалась в горькое сознание своей обделенности, естественно переросшее в исступленную жажду сведения счетов.

Шкловский не пошел по этому проторенному пути. Он пишет свою книгу не для того, чтобы утвердиться в своей правоте, и не для того, чтобы рассчитаться за все обиды и несправедливости. Он хочет понять случившееся:

Сперва революция была чудесно самоуверенная. Потом удар Брестского мира.

Не раз я ждал чуда. Ведь большевики имеют веру в чудо.

Они делают чудеса, но чудеса плохо делаются.

Вы помните, как в сказке черт перековал старого на молодого: сперва сжигает человека, а потом восстанавливает его помолодевшим.

Потом чудо берется проделать наученный дьяволом учению он умеет сжечь, но не может обновить.

Но