Мы (не)возможны - Инна Инфинити

— Лучший в твоей жизни? — выгибаю бровь, не веря.

— Так точно.

— Даже лучше, чем медовый месяц после свадьбы с Леной?

Вопрос вырывается быстрее, чем я успеваю его осознать. Я прикусываю язык, но поздно. Слово — не воробей. Я не хотела тащить в прощальную сцену к нам сводную сестру. Оно само получилось.

Выражение лица Германа из улыбчивого и расслабленного становится серьезным.

— Ника, я не хочу, чтобы ты ревновала меня к Лене. Потому что ревновать не к чему.

«Ревновать». Вот Герман произнес вслух слово, которого я сама боялась. Оно какое-то унизительное. Нет, не так. Унизительно — ревновать Германа к сводной сестре. Но я ничего не могу с собой поделать. Единственная женщина в мире, к которой я действительно ревную Германа, — это его бывшая жена. Хотя я прекрасно знаю, как на Германа смотрят незамужние девушки на работе. Я неоднократно слышала, как его обсуждают в женском туалете. Но тогда я только чувствовала свое превосходство. Потому что Герман выбрал меня, а не их. А ревновать его к Лене — наверное, это уже сродни инстинкту. Сколько лет я люблю этого мужчину, столько лет мое чувство сопровождается ревностью к сводной сестре. Поэтому всё, что касается Лены, меня просто клинит.

— Ты понимаешь, что она хочет вернуть тебя?

Наверное, терминал аэропорта «Шереметьево» не самое удачное место для такого разговора, но он уже начался, и его не остановить, потому что разговор назревал давно.

— Понимаю. Ей это не удастся.

— А Лена знает, что ей не удастся тебя вернуть?

Герман выглядит припертым к стенке. Вздыхает.

— Я думаю, она знает.

— Думаешь?

— Ника, я неоднократно говорил Лене, что между нами все кончено. Но я не могу запретить ей надеяться.

— Ты можешь оборвать с ней все контакты. Не поднимать трубку, когда звонит. Не отвечать на сообщения. Не приезжать к нам в дом на обеды и ужины.

— Последний раз я приезжал к вам на ужин, когда твой отец представил мне тебя. Кажется, это был октябрь?

Справедливости ради, Герман действительно больше не заходил в наш дом с того дня, как папа представил ему меня и сказал, что я буду работать в компании. Хотя мачеха раз сто приглашала Германа на различные семейные мероприятия. Он всегда отказывал.

— Я хочу, чтобы ты прекратил любое общение с Леной, — требую.

— Ника, не надо ставить мне условий.

Я осекаюсь. Герман сказал мягко, но со сталью в голосе. Несколько секунд я растерянно молчу, а он продолжает:

— Если я с тобой, то я с тобой. Я могу общаться с разными людьми. Но я всегда отдаю себе отчет в действиях. Я не сплю ни с кем, кроме тебя. Но главное даже не это. Самое главное — я не хочу спать ни с кем, кроме тебя, Ника. Меня не интересуют другие девушки. Никакие. Лена в том числе. Со своей стороны я обещаю тебе еще раз поговорить с ней и донести, что наш брак завершен.

Герман замолкает. Ждёт от меня какой-то реакции на его слова, но я молчу. Опустив взгляд в пол, киваю. Ну а что мне остается? Я не знаю, как правильно себя вести, чтобы ничего не испортить. Я слишком долго мечтала о Германе, даже вообразить не могла, что моя мечта о нем сбудется, и меньше всего мне хочется все испортить и оттолкнуть его от себя ревностью, требованиями или какими-то условиями.

— Пожалуйста, доверяй мне, — просит и берет мое лицо в свои ладони.

Поднимает мою голову. Я нехотя фокусирую свой взгляд на его глазах.

— Ты доверяешь мне, Ника?

— Да, — шепчу.

Герман смотрит пару секунд и притягивает меня к себе для поцелуя. Я отвечаю на ласку его губ, но внутри мне так больно, что зажмуриваю глаза. Герман целует меня медленно и глубоко‚ как будто пытается сказать этим поцелуем: «Мне нужна только ты».

И умом я верю ему, но ничего не могут поделать со своим кровоточащим сердцем. Обняв Германа за шею, сильнее прижимаюсь к нему и целую, как в последний раз. Стоя с чемоданами посреди терминала на пути у толп людей, мы сливаемся в отчаянном страстном поцелуе. Он как из моих подростковых фантазий. Именно так я представляла себе слияние наших губ — что Герман будет целовать меня, словно я единственная женщина на земле. Мои пальцы путаются в его волосах. Его ладони блуждают по моему лицу. Мы пьем друг друга до последней капли, потеряв счет времени. А когда отрываемся на глоток воздуха, чувствуем себя так, будто вынырнули со дна океана. Герман прижимает меня к себе, зарывается лицом в макушку моих волос. В эту секунду мне, как никогда, хочется признаться ему в любви. Но я трусливо молчу.

По дороге домой я более-менее успокаиваюсь. Привалившись к заднему окну такси, смотрю на заснеженную Москву. Чем ближе дом, тем меньше у меня желания переступать его порог. Пожалуй, не следует больше тянуть с поиском квартиры. Завтра же найду риелтора и попрошу подобрать мне стильную двушку поближе к центру. Такси тормозит у папиного дома, когда уже стемнело. Наверное, с минуту я стою на подъездной дорожке перед воротами и смотрю на горящий в доме свет. Электричество включено в коридоре второго этажа. Горит ли свет на первом, не знаю, мешает увидеть высокий забор.

Вздохнув, прохожу несколько метров и открываю калитку во двор. Да, горит свет на первом этаже. В кухне и в гостиной. Как же мне не хочется никого видеть... Надеюсь, просто забыли выключить. К счастью, в гостиной никого нет. Быстро снимаю с себя сапоги с шубой и хочу незаметно проскользнуть к лестнице на второй этаж, как из коридора, ведущего в кухню, выруливает папа.

— Здравствуй, Ника, — смеряет меня ледяным взглядом. — С возвращением.

В его голосе нет ни капли радости от встречи со мной. За считанные секунды мое сердце разгоняется до лошадиного галопа.

— Привет, пап, — просовываю ноги в свои тапочки. — Как дела? — стараюсь не подать вида, как мне стало страшно.

— Нормально. А твои как? Как отдохнула?

Кровь шумит в ушах, но я изо всех сил изображаю спокойствие.

— Хорошо, спасибо. Завтра с новыми силами на работу.

— Надеюсь, ты привезла