Мы (не)возможны - Инна Инфинити

— Так значит дело только в акциях?

Герман вздыхает и откидывается на спинку стула, заложив руки за голову. Задумчиво глядит куда-то в сторону верхних кухонных шкафов.

— Твой отец искренне считает меня предателем. Я женился на его дочке, пускай и не родной. Он отнесся ко мне как к сыну. Дал мне высокую должность в компании и подарил пакет акций. На самом деле не подарил, а продал, но он считает это подарком, потому что никогда не собирался никому продавать даже один процент своей компании. А мне продал аж двадцать пять процентов. Я был его зятем, и он любил меня чуть ли не как сына. А потом внезапно я бросил Лену. Твой отец воспринял мое желание развестись с его дочкой как нож в спину не только ей, но и себе. Ну, потому что он ко мне со всей душой, а я такой мразью оказался. Сначала он требовал от меня, чтобы я вернулся к Лене. Я отказался. Тогда он стал

требовать, чтобы я вернул ему акции. Я снова отказался. После такого я не просто стал мразью в его глазах, а последней гнидой. И тут вдруг вдобавок ко всему я еще начал трахать вторую его дочку, родную. Ну, тут уже твой отец записал меня просто во враги народа и собрался расстрелять.

Мне становится дурно. Все происходящее кажется ненастоящим, нереальным. Потому что еще несколько часов назад нам с Германом ничего не угрожало, а сейчас мы стоим на краю пропасти. Меня бросает в озноб. Я беру в руки кружку с чаем и делаю маленький глоток. Обжигающе горячий напиток не согревает. Меня начинает потряхивать.

— Что мы будем делать, Герман? — я изо всех сил стараюсь сохранить голос спокойным и не сорваться на новую истерику.

Я боюсь потерять Германа. Я столько лет о нем мечтала, и вот, когда мои чувства оказались взаимны, у меня хотят его забрать. Но еще больше я боюсь за Германа. Боюсь, что папа пустит в ход свой компромат, и Германа посадят в тюрьму. Я каждый день наблюдала отчаяние Эллы, которая ждет приговора для своего мужа. От мысли о том, что меня постигнет та же участь, хочется выть белугой и рвать на себе волосы.

— Что мы будем делать, Герман? — шепотом повторяю свой вопрос.

По лицу потекли слезы. Я не вытираю их, поэтому одинокие слезинки, скатившись по щекам, падают в кружку с чаем. Герман молча встает из-за стола и куда-то уходит. Возвращается через пару минут с увесистыми папками в руках. Их три, и они черного цвета. Похожи на ту, которая у папы с компроматом на Германа. Он бросает папки передо мной на стол.

— Что это? — спрашиваю, не открывая их.

Мне становится еще хуже, потому что вряд ли в этих папках доказательства невиновности Германа в экономических преступлениях.

— Это компромат на твоего отца. Если он хочет померяться пиписьками, то я готов.

Господи... Вытерев с лица слезы, делаю быстрый глоток чая, чтобы немного успокоиться. Папки небрежно валяются передо мной, Герман ждет, когда я их открою. Я не тороплюсь. Собираюсь с силами. Я не испытываю радости от того, что у Германа есть ответный компромат на папу. Потому что понимаю: это будет война.

— Не хочешь посмотреть? — спрашивает, когда проходит несколько минут, а я так и не притрагиваюсь к папкам. — Там много интересного. Лет на десять тянет. Твой отец должен понимать, что я не собираюсь тонуть один. Он пойдет на дно вместе со мной.

— Думаешь, если сказать папе, что у тебя тоже есть на него компромат, он оставит нас в покое?

— Нет, твой отец не успокоится, пока не разлучит нас. Теперь это для него дело принципа. Я предатель. Меня не должно быть в вашей семье. Ну, если только я не приползу на коленях обратно к Лене.

— Почему ты не хочешь вернуть ему акции!? — спрашиваю излишне эмоционально.

— Потому что дело не только в акциях. Дело в том, что я мразь и предатель, который по-свински поступил с семьей. Твой отец не хочет больше видеть меня в вашей семье. Исключение — если я покаюсь перед Леной. К тебе я и на пушечный выстрел не должен подходить, потому что не дай Бог я испорчу жизнь еще и тебе. Ну а если возвращаться к акциям, я их не верну. Я их купил, и они мои.

Падаю лицом в ладони.

— Господи, я ничего не понимаю...

— Твой отец меня ненавидит. Он не хочет видеть меня ни в своей компании, ни у себя дома. Но ему приходится меня терпеть в компании, потому что я тоже владелец. А терпеть меня еще и в своем доме, в своей семье — это для него уже чересчур.

— Мне казалось, вы с папой нормально общаетесь!

— Это потому, что и он, и моя бывшая теща надеялись, что я покаюсь перед Леной. Пойму свою ошибку и приползу на коленях. А когда у меня завязался роман с тобой, твой отец понял, что я не собираюсь возвращаться к Лене. А то, что я переключился на ее сестру, и вовсе делает меня аморальным типом. И Лену бросил, и акции присвоил, и на Ленину сестру залез... Мне нет прощения в глазах твоего отца.

— Я уволюсь из папиной компании и уйду из его дома. Никогда больше не буду с ним общаться. Возьму мамину девичью фамилию.

— Это разозлит его еще больше. Я в прямом смысле украду у него родную дочку. Из-за такого он и киллера нанять может, — говорит как бы в шутку и смеется.

А я как от удара током дергаюсь.

— Он ненавидит меня, Ника, — теперь произносит серьезно, глядя мне ровно в глаза. — Ты понимаешь, что значит — слепо кого-то ненавидеть?

Еще утром я бы ответила, что понимаю. Потому что я ненавижу мачеху и ее дочку. Но сейчас я уже сомневаюсь в своей ненависти. По сравнению с папиной ненавистью к Герману, мое чувство к мачехе и Лене — это так, легкое раздражение. Мне бы никогда и в голову не пришло угрожать им тюрьмой.

— Что нам делать? — спрашиваю с отчаянием.

Герман пожимает плечами.

— Если твой