Раннее христианство. Том I - Адольф Гарнак

2. Но в течение второго века не только стал исчезать первоначальный элемент, но появился и новый. Если б даже эта юная религия не расторгнула связи с иудаизмом, то и тогда она, поселившись прочно на почве греко-римского мира, не могла бы не заразиться его духом и культурой. Но решительное отречение от иудейской религии и иудейского народа в сильнейшей степени содействовало влиянию этого духа. Бестелесным, воздушным существом витала она над землей в поисках нового тела. Конечно, дух создает тело, но он его создает, ассимилируя то, что его окружает. Вторжение эллинизма, эллинского духа и слияние его с Евангелием — величайшее событие в истории церкви второго века; тогда оно началось, но продолжается и в следующие века. Можно различить три стадии влияния эллинизма на христианскую религию и одну подготовительную к ним ступень.

О последней мы уже говорили в одной из прежних лекций. Она составляет начало Евангелия и даже обусловила его происхождение. Только при совершенно новых условиях, созданных Александром Великим, только после уничтожения преград, отделявших народы Востока друг от друга и от эллинизма, иудаизм могло развернуться и почувствовать стремление к развитию в мировую религию. Это время наступило, когда и на Востоке можно было дышать эллинским воздухом, и духовный горизонт расширился за пределы собственного народа.

Но все же нельзя сказать, чтобы в древнейших христианских писаниях, а тем более в Евангелии, находились в значительной мере греческие элементы. Чтобы проследить их, надо — не считая некоторых мест у апостолов Павла, Луки и Иоанна — обратиться к вопросу о возможности самого возникновения новой религии. Здесь мы на нем останавливаться не будем.

Первую стадию действительного влияния определенных греческих идей и греческой жизни надо отнести ко времени около 130 года. Тогда в христианство стала проникать греческая философия и достигла сразу центра религии. Она искала внутреннего соприкосновения с ней, но, с другой стороны, и сама христианская религия протягивала руку этой союзнице. Тут идет речь о греческой философии; о мифологии, греческом культе и т. п. нет помину; один только великий капитал, собранный философией со времен Сократа, осторожно и с оговорками усваивается церковью. Лет через сто, около 220-30 г., наступает вторая стадия: теперь на церковь действуют уже греческие мистерии и греческая цивилизация во всем своем развитии, но все-таки не мифология и не политеизм. Но через новых сто лет эллинизм со всем, что в нем выросло и имеется, овладевает церковью. Конечно, не без оговорок; но они состоят большею частью только в перемене ярлыков, самый же предмет принимается без изменений, и в почитании святых образуется прямо-таки христианская религия низшего достоинства.

Вторая и третья стадии нас тут не интересуют, а исключительно то вторжение греческого духа, которое ознаменовалось восприятием греческой философии, преимущественно платонизма. Кто станет отрицать, что здесь сошлись родственные элементы? В религиозной этике греков, добытой неустанным трудом на почве внутренних переживании и метафизических спекуляций, выражались такая глубина и тонкость чувства, столько усердия и достоинства и — что важнее всего — такое сильное монотеистическое благочестие, что христианская религия не могла пройти равнодушно мимо этого клада. Конечно, тут многого не хватало, и многое было чуждо ей: недоставало личности, которая проявила бы эту этику в действительной жизни, и смущала существующая еще связь с «культом демонов», с политеизмом; но и в общем и в частностях родное чувствовалось и воспринималось.

Рядом с этикой было еще и космологическое понятие, воспринятое тогда церковью и получившее через несколько десятилетий главенствующее место в ее учении — Логос. Греческое мышление, путем созерцания мира и внутренней жизни, дошло до понятия о центральной движущей идее; по каким ступеням — это для нас тут безразлично. В этой центральной идее оно видело единство высшего начала мироздания, мышления и этики и, вместе с тем, творящее и созидающее божество в отличии от покоящегося. Надо считать важнейшим шагом из всех, сделанных когда-либо в истории христианского учения, это уравнение, найденное христианскими апологетами в начале второго века: Логос есть Иисус Христос. Еще до них древние учители среди множества данных Христу имен называли Его и «Логосом»; один из них, Иоанн, даже выразился так: «Логос есть Христос»; но из этого суждения он еще не сделал фундамента всей спекуляции о Нем; для него «Логос» был также лишь нарицанием. Но теперь выступили учители, бывшие до своего обращения приверженцами платоническо-стоической философии и считавшие понятие «Логоса» неотъемлемой частью своего мировоззрения. Они объявили, что Иисус Христос был действительным воплощением Логоса, проявившегося до него лишь движущей силой. Совершенно непонятное представление о Мессии вдруг было заменено понятным; христология, колебавшаяся среди массы своих представлений, вылилась в устойчивую форму; мировое значение Христа установилось, таинственное отношение к Богу было разъяснено, вселенная, разум и этика объединились.

Это несомненно удивительная формула! Ведь и она была подготовлена и вызвана мессианскими спекуляциями апостола Павла и других древних учителей. Убеждение, что божественную сторону Христа надо признать Логосом, создало множество проблем и одновременно начертало им границы и направление. Исключительное своеобразие Христа по отношению ко всем соперникам казалась обеспеченным самым простым способом, и, вместе с тем, это понятие оставляло мышлению такой простор, такую свободу, что Христос, по желанию, мог быть понят и как само действующее божество и, с другой стороны, как первородный из многих равных, а также как начало Божьего творения.

Какое знаменательное доказательство впечатления, произведенного проповедью Христа, — это сделанное греческими философами отождествление Его с Логосом!

Мы нигде не видим подготовлений к такому воплощению Логоса в исторической личности; философствующему еврею никогда не приходило в голову отождествлять Мессию с Логосом; Филон, напр., никогда не думал о подобном уравнении! Оно придало историческому факту метафизическое значение; оно вовлекло явившуюся во времени и пространстве личность в космологию и в религиозную философию; но, возвеличив таким образом единую личность, оно тем самым возвело всю историю на высоту мирового движения.

Отождествление Логоса с Христом стало главнейшей точкой сочетания греческой философии с апостольским наследием и привело мыслящих эллинов к этому последнему.

Для большинства среди нас это отождествление неприемлемо, потому что наши мысли о мире и этике вообще не ведут нас к осуществленному Логосу. Но надо быть елепым, чтобы не понять, что для той эпохи Логос представлял самую целесообразную формулу для слияния христианской религии с греческим мышлением, и даже сейчас нетрудно найти в ней положительный смысл. Но ее нельзя считать безусловным благом. Она завладела интересом в еще большей мере, чем более древние рассуждения