Раннее христианство. Том I - Адольф Гарнак

Христа, самопожертвование и чистота нравов при всех слабостях, в которых и тут недостатка не было, — все это служило действительными признаками этой общины. Ориген смело бросает вызов своим языческим противникам, чтобы они сравнили любую гражданскую общину с христианской и решили, где найдется больше нравственной доблести. Конечно, религия уже обросла корой и оболочкой; стало труднее проникнуть к ее ядру; она утеряла часть своей первоначальной жизненности. Но дары и задачи Евангелия все же были в силе, и постройка, возведенная церковью вокруг них, многим служила лестницей, по которой они доходили до сути.

Мы теперь идем дальше и рассмотрим христианскую религию в восточной церкви.

Предлагаю вам перенестись вместе со мной на много веков вперед и рассмотреть греческую церковь, каковой она является сегодня и каковой она сохранилась в сущности неизменной в течение более тысячи лет. Между третьим и девятнадцатым столетием мы в истории восточной церкви нигде не видим значительного перелома. Именно поэтому мы можем стать на современную точку зрения. Мы снова поставим следующие три вопроса:

Что сделала эта восточная церковь?

Чем она отличается?

Каким изменениям подверглось в ней Евангелие, и как сохранилось оно?

1. Что совершила эта восточная церковь? Тут можно указать на двоякое: во-первых, она на громадном занимаемом ею пространстве, в странах к востоку от Средиземного моря вплоть до Ледовитого океана уничтожила язычество и вообще многобожие. Окончательная победа состоялась между третьим и шестым веком и была так основательна, что боги Греции действительно погибли; они исчезли тихо, без шума. Их не унесла катастрофа; они скончались от истощения, не оказывая заметного сопротивления. Заметим вскользь, что они успели передать значительную долю своей силы святым церкви. С богами вместе — и это еще важнее — был также побежден неоплатонизм, последнее великое произведение эллинского философского духа. Религиозная философия церкви оказалась сильнее его. Победа над эллинизмом — вот подвиг восточной церкви, которым она живет и поныне. Во-вторых, эта церковь так сумела слиться с отдельными привлеченными к ней народностями, что религия и церковь стали для них национальными святынями, даже святынями вообще. Пойдите к грекам, к русским, к армянам и т. д. — везде вы найдете, что церковь и народ неразрывно связаны, что один элемент существует лишь в другом или вместе с другим. За свою церковь народ, если нужно, идет на муку. И это нельзя считать последствием угнетения враждебной силой ислама: у русских, не страдающих от этого гнета, вы найдете то же самое. До чего искренна и тесна у них связь между церковью и народом — несмотря на сектантство, которое и тут процветает, — об этом должно судить не только по церковной печати: чтобы убедиться в этом, надо — для примера — прочесть рассказы из народного быта Толстого. Тут читатель встретится с очень трогательными примерами того, что церковь с ее проповедью о вечном благе, о самоотречении, сострадании и братской любви глубоко проникла в народную душу. Низкий уровень духовенства и презрение, с которым к нему часто относятся, не должны скрывать от нас, что священник, как представитель церкви, занимает очень высокое положение, и идеал монашества крепко внедрился в душу восточных народов.

Но этими двумя моментами исчерпано все, что можно сказать о работе этой церкви. Если еще прибавить третий — что она содействовала распространению некоторого образования, — то для этого надо брать очень маленькое мерило. И в борьбе с исламом ей уже не удалось то, что она совершила и совершает относительно политеизма. С последним и поныне успешно борются миссии православной церкви; но исламу покорились большие области, и церковь их не вернула.

Ислам проник до самого Адриатического моря; он завладел многочисленными албанскими и славянскими племенами, бывшими когда-то христианскими. Надо признать, что он по силе этой церкви не уступает, хотя нельзя забывать, что в самом центре его распространения живут христианские народы, стоящие крепко за свое исповедание.

2. В чем характер этой церкви? Ответ на это не так прост, потому что эта церковь, каковой она представляется исследователю, является чрезвычайно сложным целым. В ее построение вошли чувствования, суеверия, познания и культовая мудрость целых веков и даже тысячелетий. Но если кто-либо извне рассмотрит эту церковь с ее культом, ее торжественным ритуалом, ее мощами, иконами, священниками, монахами и мистической мудростью и сравнит ее, с одной стороны, с церковью первого века, а с другой — с греческими культами времен неоплатонизма, — тот рассудит, что она ближе не к той, а к последним. Она представляется не христианской основой с греческим утком, но, наоборот, греческой основой с христианским утком. Христиане первого века с нею боролись бы точно так же, как они боролись с культом «Великой матери» и «Зевса-спасителя». Бесчисленные элементы этой церкви, почитаемые такими же святыми, как и само Евангелие, не имеют и зародыша в древнем христианстве. Не иначе обстоит дело с исполнением главного богослужения и даже со многими догматами: стоит только зачеркнуть некоторые слова, как, напр., «Христос» и др., и ничего там не напомнит об их христианском происхождении. Эта церковь в своем общем, внешнем проявлении составляет лишь продолжение истории греческой религии под чуждым ей влиянием христианства. Или можно выразиться так: эта церковь по своей внешности представляет естественный продукт соединения эллинизма, уже разбитого Востоком, с христианской проповедью; из нее вышло то, что история делает из всякой религии «естественным» путем, т. е. что она должна была сделать из нее между III и VI веками — в этом смысле она естественная религия. В этом понятии заключается двоякое. Обыкновенно тут подразумевается нечто отвлеченное, а именно сумма элементарных ощущений и переживаний, которые встречаются во всякой религии. Вопросом является, однако, то, существуют ли таковые, и настолько ли они ясны и осязуемы, чтобы поддаваться систематизации. Лучше употреблять понятие «естественная религия» в смысле конечного продукта религии, получившегося после того, как влияние «естественных» сил истории на нее прекратилось. Эти силы в сущности везде одни и те же, хотя и различны в своих проявлениях, и они воздействуют на религию до тех пор, пока не сроднят ее с собою: они не отвергают предметов почитания, святынь и т. п., но они им назначают место и круг влияния по своему разумению, и они придают им объединяющую окраску, именно ту, которая, как воздух, составляет первое условие их «естественного» существования.

В этом именно смысле восточная церковь представляет естественную религию: ни единый пророк, ни реформатор, ни гений с III века не нарушал естественного хода слияния религии с общей историей.