Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

Ну, например, как вошла в камеру пересыльной тюрьмы и навстречу поднялся Бела Кун с перебинтованным лицом — только по глазам да, пожалуй, голосу Ирина узнала мужа.

Как в первоавгустовскую ночь девятнадцатого года покинула Будапешт, захваченный врагами Коммуны, и в автомобиле, по которому уже палили из явных и тайных засад, прибыла на Каленфельдский вокзал. А потом дымная ночь и всполохи огня у железнодорожной насыпи, и поезд, идущий к австрийской границе, и обыски, что длились едва ли не до зоревого часа...

Как пришла весть из Вены: где-то у австро-венгерской границы схвачен Бела Кун: если не будет передан венгерским властям, то предстанет перед австрийским трибуналом... А потом потекли дни, один мучительнее другого: венская реакция судила Куна.

Как стояла у серой балтийской воды и смотрела на запад и тревога за жизнь мужа, что жила все эти месяцы, вдруг странно собралась и спрессовалась в эту минуту: «Да появится ли заветный пароход с Бела Куном, освобожденным из австрийской неволи?»

Как, год спустя, уже в Москве, ждала вестей от мужа с русского юга, с Таврии, с сивашских болот, с Перекопа, от Бела Куна, ставшего членом Военного совета Южного фронта, которым командовал в то время Михаил Фрунзе.

Да только ли это? И самое ли это трудное из того, что пришлось пережить?

Вот если бы вдруг Ирина Кун обрела возможность обогнать время, взглянуть вперед и увидеть все то, что готовила ей жизнь, решилась бы она там, в своей трансильванской тиши стать женой революционера? Наверно, решилась бы, да это и не могло быть неожиданностью для нее. Наоборот, все, что знала она о Бела Куне, должно было сказать ей: ох, нелегкую стезю избрал он в жизни, избрал для себя, а следовательно для нее. Не просто осмыслить то, что легло сейчас перед тобою, но осмыслить надо. Людям нужны и твоя память, и твоя мысль...

Уже покидая дом, я встречаюсь с Ириной Кун. В саду скопилась холодная влажность, и на плечах у нее шерстяной платок, мохнатый, не отличимый от сумерек. Я рассказываю Ирине Кун, как весной сорок пятого пересекал Трансильванские Альпы, направляясь военными дорогами к берегам Тиссы. Она слушает меня, улыбаясь, дополняя мой рассказ точной характеристикой мест, которые пересекла наша машина, — это родные места Ирины, отсюда происходит она, да и Бела Кун происходит отсюда.

— От трансильванских гор до Будапешта, — говорит она. — Да, Будапешта, города Коммуны...

И я начинаю понимать, сознаюсь, только теперь: а ведь я в городе Коммуны, Венгерской коммуны. В городе комиссаров Коммуны: и тех, кто стал министром Коммуны, и тех, кто был просто коммунаром, гражданином республики. И конечно, Бела Куна. Где-то здесь и знаменитая Вышеградская, где был истинный центр Коммуны, «Астория» и «Хунгария», где жили комиссары, где-то здесь Чепельская радиостанция, принимавшая депеши из России, где-то здесь будапештское предместье Эржебетварош, взявшее себе имя Ленина — первый в мире Ленинград...

Наверное, заманчиво подняться в полночь и пройти по Будапешту. По его большим и малым улицам, по его проспектам и площадям, по заветным тем путям и перепутьям, которыми в майскую ночь 1919 года шагала Коммуна?

Прошагать по Будапешту и взглянуть на него глазами Бела Куна?

Шагать и читать Ади:

...Идет

вслед за мной, вышиной в десять сажен,

добрейший князь Тишины...

3

И вот я вижу эту ночь, неяркую и теплую.

Бела Кун идет по Будапешту.

Где-то слева, за Дунаем, в многослойной листве садов вспыхнул мерцающий огонь и погас. Вспыхнул не однажды, с неправильными интервалами. Так сигналят с земли летящему в ночи аэроплану... Аэроплану?..

Кун видел Самуэли перед отлетом: Видно, Тибор подготовил себя к полету не только психологически — три тысячи километров, да еще каких — через Карпаты! — не шутка... Но Самуэли уже был готов — даже внешне он напоминал летчика: кожаная куртка, фуражка, ветрозащитные очки. И не только внешне... Горькая складка у губ тоже от сознания опасности.

Помнится, Тибор подошел к письменному столу и открыл его.

— А где золото, которое я должен увезти в Россию? — усмехнулся он — видно, толки о том, что Самуэли летит к Ленину не иначе, как с награбленным венгерским золотом, уже докатились до Тибора.

Что-то было в этом аэроплане, прорвавшемся на восток, символическое; навести понтон между землей Венгерской коммуны и русской, как это сделал Тибор, значит перестать быть островом... Островом в мире, отнюдь не дружественном!..

Кун смотрит на небо. Ветер взрыл облака, и дальний край неба кажется нежно-синим, совсем летним.

В какой стороне Карпаты?.. Они на северо-восток отсюда. На северо-восток — значит, за великой Среднедунайской равниной, к северу от Дебрецена и к югу от Мишкольца, одним словом — за Тиссой — там Галиция и Россия там. Говорят, когда ветер от гор, слышен гул артиллерийской канонады, русской канонады...

Кун помнит тот сумеречный мартовский день, телеграмму из России: «Красный бронепоезд ворвался в Тарнополь!» Ну, разумеется, Тарнополь по ту сторону Карпат, больше того — от гор далеко, но в тот день казалось, что он — рядом...

Главное: не сдать позиций, продержаться!..

Сколько дней парижане противостояли версальцам? Семьдесят два! Венгерская коммуна уже здравствует шестьдесят четыре дня!..

Если ветер от Карпат, слышна канонада, а может быть, это эхо обвалов или мираж? Ведь человек, идущий через пустыню к вожделенному городу, видит его, хотя в пустыни на тысячи и тысячи километров хоть шаром покати. Силой страсти, что вызрела в нем, видит? Силой воображения? Может, и эта канонада привиделась?

Надо осознать: пока придет помощь, Коммуна — остров.

Поэтому победа в умении собрать силы Коммуны, сплотить их. Победа — в мощи рабочих полков и, пожалуй, в мощи и зрелости мысли рабочих комиссаров.

Кун помнит: в тот вечер, в тот первый вечер 21 марта, когда на собрании коммунистов Будапешта появился Самуэли и объявил, что провозглашена республика, какое ликование охватило всех, хотя позже, узнав о составе правительства, ропот прошел по рядам —