Возрождение - Уильям Джеймс Дюрант

Его настоящее имя — Томмазо Гвиди ди Сан-Джованни; Масаччо — прозвище, означающее Большой Томас, а Мазолино — Маленький Томас; Италия любила давать своим детям такие опознавательные знаки. Взяв в руки кисть в раннем возрасте, он настолько увлекся живописью, что пренебрег всем остальным — одеждой, своей персоной, доходами, долгами. Некоторое время он работал с Гиберти и, возможно, научился в этой боттега-академии анатомической точности, которая должна была стать одним из признаков его рисунка. Он изучал фрески, которые Мазолино писал в капелле Бранкаччи в Санта-Мария-дель-Кармине, и с особым восторгом отмечал их эксперименты с перспективой и ракурсом. На колонне в церкви аббатства, известной как Бадиа, он изобразил святого Иво Бретанского с укороченными ногами, которые видны снизу; зрители отказывались верить, что у святого могут быть такие огромные ноги. В Санта-Мария-Новелла, в рамках фрески «Троица», он изобразил свод бочки в такой идеальной уменьшенной перспективе, что глазу казалось, что расписной потолок утоплен в стену церкви.

Эпохальным шедевром, сделавшим его учителем трех поколений, стало продолжение фресок Мазолино в капелле Бранкаччи на тему жизни святого Петра (1423). Инцидент с деньгами был представлен молодым художником с новой силой замысла и правдивостью линий: Христос с суровым благородством, Петр в гневном величии, сборщик податей с легкой фигурой римского атлета, каждый апостол индивидуализирован по чертам лица, одежде и позе. Здания и холмы на заднем плане иллюстрировали молодую науку перспективы, а сам Томмазо, позируя перед зеркалом, становился бородатым апостолом в толпе. Во время работы над этой серией капелла была освящена с процессией; Масаччо внимательно наблюдал за ритуалом, а затем воспроизвел его на фреске в клуатре; Брунеллеско, Донателло, Мазолино, Джованни ди Биччи де Медичи и Антонио Бранкаччи, спонсор капеллы, принимали участие, а теперь оказались на картине.

В 1425 году, по неизвестным ныне причинам, Масаччо оставил свою работу незавершенной и отправился в Рим. Мы больше не слышим о нем, и можем только предполагать, что какой-то несчастный случай или болезнь преждевременно оборвали его жизнь. Но даже несмотря на незавершенность, фрески Бранкаччи сразу же были признаны огромным шагом вперед в живописи. В этих смелых обнаженных натурах, изящных драпировках, поразительных ракурсах, реалистичных ракурсах и точных анатомических деталях, в этой моделировке в глубину через тонкие градации света и тени все почувствовали новое движение, которое Вазари назвал «современным» стилем. Каждый амбициозный художник в пределах досягаемости Флоренции приезжал изучать эту серию: Фра Анджелико, Фра Липпо Липпи, Андреа дель Кастаньо, Верроккьо, Гирландайо, Боттичелли, Перуджино, Пьеро делла Франческа, Леонардо, Фра Бартоломмео, Андреа дель Сарто, Микеланджело, Рафаэль; ни у одного покойника не было таких выдающихся учеников, ни один художник со времен Джотто не оказывал невольно такого влияния. «Масаччо, — говорил Леонардо, — своими совершенными произведениями показал, что те, кого ведет любой проводник, кроме Природы, верховной владычицы, погрязают в бесплодном труде».47

На фоне этих захватывающих новинок Фра Анджелико спокойно шел своим собственным средневековым путем. Родившись в тосканской деревне и получив имя Гвидо ди Пьетро, он приехал во Флоренцию молодым и учился живописи, вероятно, у Лоренцо Монако. Его талант быстро созрел, и у него были все перспективы занять достойное место в мире, но любовь к миру и надежда на спасение заставили его вступить в доминиканский орден (1407). После долгого послушничества в разных городах фра Джованни, как его переименовали, поселился в монастыре Сан-Доменико во Фьезоле (1418). Там, в счастливой безвестности, он иллюминировал манускрипты и писал картины для церквей и религиозных братств. В 1436 году монахи Сан-Доменико были переведены в новый монастырь Сан-Марко, построенный Микелоццо по приказу и за счет Козимо. В течение следующих девяти лет Джованни написал полсотни фресок на стенах монастырской церкви, капитула, дортуара, трапезной, хосписа, клуатра и келий. При этом он исповедовал религию с такой скромной набожностью, что его собратья по монастырю называли его Братом-ангелом — Фра Анджелико. Никто никогда не видел его в гневе и никому не удавалось его обидеть. Томас а-Кемпис нашел бы в нем полное воплощение Подражания Христу, если бы не одно упущение: на Страшном суде ангельский доминиканец не удержался и поместил нескольких францисканских монахов в ад.48

Живопись для Фра Джованни была религиозным занятием, а также эстетическим освобождением и радостью; он писал в том же настроении, в каком молился, и никогда не писал без молитвы. Защищенный от суровых жизненных испытаний, он воспринимал все как гимн божественному искуплению и любви. Его сюжеты были неизменно религиозными — жизнь Марии и Христа, блаженные на небесах, жизнь святых и генералов его ордена. Его целью было не столько создать красоту, сколько вдохновить на благочестие. В доме главы, где монахи проводили свои собрания, он написал картину, которая, по мнению настоятеля, должна была чаще всего возникать в их сознании, — Распятие; это мощное изображение, в котором Анджелико показал свое изучение обнаженной натуры и в то же время всеобъемлющее качество своего христианства; здесь у подножия креста вместе со святым Домиником стоят основатели соперничающих орденов — Августин, Бенедикт, Бернард, Франциск, Иоанн Гуальберто из валломброзанов, Альберт из кармелитов. В люнете над входом в хоспис, где монахи должны были оказывать гостеприимство любому путнику, Анджелико рассказал историю о паломнике, который оказался Христом; с каждым паломником нужно было обращаться так, как будто ему могло быть явлено это. В хосписе сейчас собраны некоторые сюжеты, написанные Анджелико для различных церквей и гильдий: Мадонна льняных рабочих, где ангелы-хористы имеют податливые женские фигуры и улыбающиеся лица бесхитростных детей; Сошествие с креста, равное по красоте и нежности любому из тысячи изображений этой сцены в искусстве Возрождения; Страшный суд, немного слишком симметричный и переполненный яркими и отталкивающими фантазиями, как будто прощать — это человеческое, а ненавидеть — божественное. На вершине лестницы, ведущей в кельи, стоит шедевр Анджелико «Благовещение» — ангел бесконечной благодати уже в поклоне почитает будущую Богоматерь, а Мария склоняется и скрещивает руки в смиренном недоумении. В каждой из полусотни келий любящий монах с помощью своих учеников нашел время написать фреску, напоминающую о какой-нибудь вдохновляющей евангельской сцене — Преображении, причащении апостолов, Магдалине, помазывающей ноги Христа. В двойной келье, где Козимо играл монаха, Анджелико написал Распятие и Поклонение царей, великолепное, с восточными костюмами, которые, возможно,