Фантазеры - Владимир Юрьевич Белов

поступали в училище. Всеобщего высшего пока не будет. Одни вообще не собираются поступать в институт, другие, попробовав, разочаруются и решат, что вуз не для них, и будут без обиды жить дальше. А пока получается так: мальчик, не прошедший по конкурсу, обычно твердо уверен, что на вступительных экзаменах с ним поступили несправедливо. Плохо, когда человек считает себя ущемленным и начинает самоутверждаться за счет окружающих, как это делал поначалу тот же Столбов.

— Ты думаешь, что возможность заниматься по вузовской программе сразу решит все проблемы? Пойми, если ему уж так заниматься надо, то где он раньше был, чего школу с золотой медалью не кончал? А тут ему первый раз в жизни серьезное дело поручили, так он с ходу вспомнил, что ему учиться хочется. Не волнуйся, мы его учим, может быть, самому главному в жизни учим, ты меня извини за высокий штиль, но мы его учим долг Родине отдавать.

— Согласен. Но, Клемаш, мы в идеальном положении. Мы вынули человека из привычной среды, и он в нашем полном распоряжении не один год. За то время, знаешь, какого парня можно вылепить.

— Вижу перед собой. Правда, на это дело государство побольше времени и денег потратило! А что получило? Капельку инженера, немножко моряка и уж, безусловно, фантазера.

— Знаешь, Клемаш…

— Знаю. Тоня идет.

— Ну с тобой поговоришь всерьез.

— Еще бы. Тоня идет. Может, это и есть самое серьезное.

— Может быть, ты и прав, Клемаш.

На этот раз Тоня сама взяла его под руку на территории госпиталя.

21

В Ленинград из Москвы лучше всего ехать вечерним поездом. Посмотришь в окно, и можно спать. Только в прощании всегда есть немного надрыва. На перрон надо приходить одному, но Клемаш уперся. Чемодан — в купе, немножко туда-сюда вдоль вагона.

— Юрка, ты зачем в Ленинграде хочешь неделю гробить, пожил бы в Москве. Или боевой поход по местам юношеских побед?

— Отчасти и так. А отчасти хочу сделать несколько почетных кругов вокруг Военно-морской академии. Я иногда думаю, что, если бы у меня за спиной уже была академия, может, не потребовалось бы «героическое» глотание газов…

— Ого, это основательная мысль. Будешь делать круги, меня вспоминай.

— Это без юмора?

— Какой тут юмор. Я представитель центра, мне надо умным выглядеть. И может, меня честолюбие распирает…

— Загибаешь, Клемаш. Количество звездочек на погоне тебя волнует лишь с одной точки зрения: сколь часто первому надо руку к козырьку прикладывать.

— Все ты знаешь, только Тоню не учитываешь. Она передо мной такие задачи ставит…

— Ну тогда тянись, Клемаш. Может, мы еще посидим вместе на лекциях.

— Может.

Поезд тронулся плавно, без гудка. Поезд шел в Ленинград. В Ленинграде пройдет последняя неделя отпуска. Поезд шел в Ленинград, но Доватор знал, что впереди его ждет океан.

Часть четвертая

КАК МЫ БЫЛИ ХОРОШИМИ

* * *

Понимаешь, это просто —

Брать закаты на ладонь.

В Белом море желтый остров,

Вдалеке горит огонь.

В Белом море остров тонет,

Звезды слушают прилив,

Ходят волны, словно кони,

Гриву набок завалив.

Кони в берег бьют копытом,

Кони стелются вдоль дна.

В брызги мелкие разбита,

Разлетается волна.

Понимаешь, это просто —

Слушать медленный прибой.

По волне скользит берёста —

Пароход с большой трубой.

На волне бревно играет,

Крутит белые бока,

И пугает, и пугает

Молодого рыбака.

Понимаешь, это просто —

Море, небо, темный лес

И кресты морских погостов

Маяками до небес.

Я тебя давно не вижу,

Я тебя давно забыл.

Оттого я, верно, выжил,

Что я сразу разлюбил.

Ты уходишь, словно остров,

Ты как небо и прибой…

Кабы мог я нынче просто

Побеседовать с тобой.

1

Решетка Летнего сада и снег. Больше ничего, но сразу ясно, что идет война. Гравюра прислонена к стене. Батя голову наклонил и смотрит на гравюру так, словно то не его работа, словно он только меняет листы, показывая школьному другу черно-белые оттиски.

И мастерская на втором этаже почти развалившегося дома тоже не его, и Альбина стоит у стены и смотрит, словно видит все в первый раз. И Батя вовсе не ее муж, с которым она нянчится уже пять лет. Трудно быть женой художника, если быть настоящей женой.

Доватор смотрит на гравюры, и хотя у него на плечах уже погоны капитан-лейтенанта, а позади и дальний поход, все равно он чувствует себя мальчишкой.

Юрка смотрит на гравюры, и ему не верится, что это сделал Батя, с которым они столько лет вместе просидели на одной парте. Тот самый Батя, который рисовал ковры на толе с лебедями и беседками, и они вместе торговали ими на базаре, потому что и Бате и Галине Павловне нужно было питаться получше.

Галина Павловна умерла почти сразу после того, как Батя закончил Академию художеств, и очень обидно, что нет ее сейчас в мастерской и она не видит, как здорово сын работает. На такое она не рассчитывала, она только хотела, чтобы он голодным не сидел. Впрочем, с финансами у Бати и сейчас, кажется, не очень густо.

Доватор подошел к стене и начал перебирать листы. Батя считает, это иллюстрации. Пусть считает. Только гравюры существуют сами по себе. По-настоящему получилось, верно, поэтому говорить ничего не хотелось. А Батя и так все понял.

— Ладно, Юрка, я уберу.

— Ладно, — огорченно протянул Юрка.

Альбина все стояла у стены. Красивая жена у Бати. Невысокая, тонкая. Лицо у нее сейчас узкое, напряженное. Юрий Евгеньевич догадался: ей нужно услышать хорошее о Батиной работе. Все действительно очень сильно, только говорить об этом Доватор не мог. Жалея, что не может, он произнес другое:

— В школе ты был взрослее меня, хотя я и старше тебя, правда, всего на четыре месяца и двенадцать дней. В конце, видно от постоянного общения, мы подравнялись немного. То ли я подтянулся, то ли ты опустился до моего уровня. А потом мне показалось, что я тебя обогнал, особенно после подлодки. Ты все рисовал, а у меня были люди, за которых я отвечал, у меня была в руках техника. А