Либежгора - Рустам Разуванов

– Она сказала ведь, что нельзя пугаться, нельзя уходить, иначе пропадете. А теперь они, значит, и за мной придут.

Глава 23. Сила слова

Баба Нина продолжала отпаивать Веру. Застав эту картину, вернувшаяся со двора мама сразу же поняла, что с ее сестрой что-то приключилось. Ей вкратце пересказали услышанное.

– А может, вам послышалось, Вера?

– Как, как? Ты что?..

– Да нет, Рита, такое разве послышится?

– Нечего и думать, дочки. И так все ясно.

– А что же ясно-то теперь, теть Нин? Я вот ничего не понимаю.

– Придут за мной… Придут… Струсила!

– Все, доченька, это ты кончай молотить почем зря. Беду накликаешь еще в дом ненароком.

– А разве она теперь не придет и без того?

– Я вот думаю, не придет.

– Но она же сама сказала…

– Ну, сказала – и сказала, значит, правда могло быть такое, но не пропали же вы.

– А может, еще не вечер…

– Нет, все! Забудь как страшный сон. Не будет ничего.

– Чувствует мое сердце…

– Страх оно чувствует. Потому вон как дрожала! Пропасть могли, да не пропали. Повезло!

Моя мама сидела рядом и все еще не могла поверить в услышанное. Ей было очень жалко сестру, и она искренне ей сопереживала, хотя то, что та рассказывала, никак не укладывалось в ее голове.

– Быть может, это все же были звери?

– Да звери и вправду бы догнали их уже давно да на рога бы подняли али затоптали бы.

– А на бумажке-то что написано?

– Да слова все какие-то, видимо. Там заговор, что ли, какой.

– Не трогайте, дочки, не трогайте.

– А что такое, теть Нин?

– Не трогайте, ни к чему это. Раз бумажка такая, на ней нехорошее, от Воробьихи, почем знать, вышла оттуда сила или нет.

– А что может случиться?

– Не знаю. Но лучше не трогай!

– Да бумажка ведь?!

– Бумажка бумажкой, а видишь, что натворить может. Такое бывало и раньше.

– Что бывало?

– Ну известное дело, вот сильные, кто особенно осиновские, силу подкладывали свою в вещи какие, а некоторые, кто грамоте обучен был, и записывали ее.

– Как подкладывали?

– Ну, когда не умереть было, скидывали на предмет какой, который передать можно было. Но знаю, что не у всех такое, некоторым никак не передать было, только вживую.

– А записывали как?

– Ну, вот напишет что-то там, бог знает что, и все! Потом в записи той сила особая, кто прочитает такое, тот и высвободит ее.

– Батюшки, что за страсти опять!

– Вот, а бывало, что целые книжечки так писали, и там много всякого было, книжки те потом долго передавали, или ходили выпрашивали их у старых ведьм перед смертью, потому что многое там написано было.

– А что хоть там написано?

– А кто его знает! Кто ведь читал, тот молчит, а кто разглагольствует, как мы с вами, тот и в глаза их не видел.

– И что за книжечки такие?!

– Вот такие, но так не у всех было. Это уж когда грамотные пошли, а старые-то, кто совсем из тех, они и записать не могли, и передать через предмет не могли, там особая сила, другая… Страшная очень!

– Какая другая?

– Ну, не такая как у этих, это Буторага последняя у них была. К нам потом завезли, ой, как умирала она, страшно было.

– Да уж, рассказывали нам в детстве, все такое помнят.

– Вот, а была еще Нюша из осиновских, Смирнова-то, тоже страсть еще та, у нее такая же сила была, передать никак нельзя, когда помирала она, бурей весь дом накрыло. В деревне тихо, а их дом завален.

– Ужас какой!

– Да, а была еще и Дуня, это вот здесь. Воробьиха-то ее знала, старенькая, которая в двухэтажном доме жила. Она, говорят, все чертей тоже на веревочке водила за собой.

– Как чертей? Что, так все и видели?

– Вот шла она, а сзади веревочка с петельками, говорят, чертей привязывала.

– Да мало ли что люд говорит!

– Ага, зато потом ей так и забор чинили, и дрова кололи, и огород пололи. Одна она была, еле ходила, а выйдет с петелькою, и все сразу готово.

– Теперь уж во что хочешь поверишь. Но чтоб уж до такого… Да мало ли что она там привязывала!

– Нет, не скажи, это неспроста. А вот у Бутораги, она самая старшая из них была, уж в революцию старушкой ходила, у ней ключики были.

– Какие такие ключики?

– Да вот связка ключей на поясе висела – так и все. Но вот ее больше всех боялись, она из всех самая страшная была, сколько с ней ни воевали тогда, все побоку. Все сгинули. У ней самая жуть была. Говорят, так вот в старину в Осиново самые ходили, ключами этими силу какую-то замыкали там, в болотах.

– Какую силу-то? Ну вот никак не пойму!

– Ну вот какую сегодня видели. Вишь, в записочку записала, и нечисть какая поперла. Но это Воробьиха, потому ее боятся все, она старые тайны еще знает, как эту силу отмыкать да замыкать.

– Нечистую, что ли? Или что это вообще?

– А пожалуй, что и нечистую, кто ж знает, что там такое!

Пока шел этот разговор, я жадно впитывал каждое слово, но между тем, все же решился на отчаянный шаг. Я подошел с другого края стола, где был платочек, с той самой запиской и тихонечко стащил его под стол, чтобы про него всего забыли. Ведь если вспомнят, то найдут под столом. В руках с ним будет не уйти. А если забудут, то когда все уйдут, я залезу под стол, аккуратно вытащу записку, а платок кину на старый самовар, на котором лежат все шапки и платки. Так про него и не вспомнят, пока на самоваре не увидят, и про бумажку не узнают. Зачем мне это было нужно, я не знаю. Наверное, добрый герой из сказки утянул бы эту записку, чтобы сходить на Либежгору и уже самому еще раз попробовать спасти бабушку. Но я не был таким сказочным героем и четко осознавал, что на такой поступок, особенно после всего услышанного, у меня никогда не хватило бы храбрости. Но все же что-то манило меня завладеть этим клочком бумаги. Быть может, просто любопытство? Или живой ум, требующий более внятного объяснения происходящего? Желание поэкспериментировать в безопасных условиях? Не знаю. Но платочек я все же смахнул под стол,